Уныло выглядела княжий двор, когда Унемыслов самокемпияла под широким платком бурой шерсти с служанкой по улице. Лунный свет отражался на лужах, будто придавая дороге скользкость, как лед. Жители желали бы скоро белого хода Мокоши, чтобы не было так темно ночью и серо днем....
– Любомир боярин жену за блуд в омуте своими руками утопил, а тебя пальцем не тронули, со двора не прогнали, жидинам не продали! Живи себе да славь богов!»"
"В первые дни месяца сеченя, которые у полян назывался также лютый, Милянка родила дитя. Оказался мальчик – крупный, крепкий и горластый.
– Ох и лют же вопить! – жаловалась Костричка, из-за мальца плохо спавшая.
– Напоминает тебе про блудливость твою! – смеялся воевода над сыном, который считал своим долгом принять виноватый вид. – Вот ты так же под плетью моей вопил!
– Твоя воля, фадир минн[38], хочешь – побей еще раз, а только даром срамить меня незачем – не вопил я!
Серые глаза Мистины впервые сверкнули гневом: упрек в мнимом слабодушии оскорблял его куда больше, чем напоминание о блуде и его последствиях.
– Вопил, я сам слышал! – поддразнивал Свенельд, а на самом деле гордился стойкостью, с какой сын вынес его былой гнев.
Поведи тот себя иначе – Свенельд сердился бы куда дольше и простил куда менее охотно.
Никто из двоих не брал ребенка на руки и не признавал своим: Свенельд досадовал, что его обскакал родной сын, а Мистина из почтительности к отцу предпочел не объявлять вслух о своей победе.
Она умерла, когда сыну было десять лет. И ни мать, ни кто-то из челяди ни разу не посмел даже намекнуть Люту, что с его рождением не все было гладко. Узнав правду теперь, в двадцать шесть лет, он не мог взять в толк, добрую весть сейчас услышал или дурную. Он не сын Свенельда… на самом деле тот ему дед, но от этого он же никуда с дерева рода не денется.
– И значит, Витислава… – начал он, пытаясь уложить в мыслях все эти новости.
– Тебе родная бабка.
Лют молчал, мысленно будто примеряя нового себя.
