На зыбком пути я родилась в середине века, наблюдая мир за дверью оконченного века. Учитель математики с пенсии не уходит из памяти, а остается частью меня — живой и горячей истории. Мое место в глиняном кружеве этого мира, где профессия не имеет времени для прошлого.
— Мама, я нарисовала твой портрет. Посмотри.
И сунула мне прямо под нос.
Смотрю и вижу: баба-яга. Космы в разные стороны. Нос крючком. Рот кривой. А глаза красивые, большие. Словом, мои глаза.
Элла выждала минутку, чтобы я отреагировала.
— Ну что ж, доченька. В общем и целом похоже. Тебе самой нравится?
Элла не ожидала моего спокойствия. Взяла листок и порвала на мелкие кусочки.
Обедали вчетвером: я, Марик, Элла и Нина. Элла молчала и еле жевала. Нина, глядя на нее, тоже почти ничего себе на тарелку не брала.
Вдруг Элла сказала:
— Я никогда не буду рисовать людей.
Марик спросил:
— Почему?
— Потому что Петр Николаевич меня предупреждал, что за людей приходится отвечать. А за природу нет. Я не хочу отвечать. Я вообще ничего не хочу.
Расплакалась на последнем слове и убежала к себе. Нина за ней.
Я осталась за столом, так как хорошо понимала, что в дочери говорит раскаяние в своем поступке с бабой-ягой. А с Зобниковым придется поговорить, чему он детей учит.
Когда Нина уходила, я вышла следом, вроде по своим делам.
— Ниночка, тебе в кружке нравится?
— Нравится.
— А Петр Николаевич нравится?
— Нравится.
— А с Эллочкой дружить тебе нравится?
— Да.
— А Петр Николаевич ее хвалит на занятиях? Ты мне правду скажи. Я Элле не передам.
— Петр Николаевич говорит, что Элла — очень способная и, когда подрастет, может стать талантливой. А меня он не хвалит. Но я не обижаюсь. Я отличница в школе. Элла тоже отличница, она мне говорила.
Постояли на троллейбусной остановке, пока подошел троллейбус Нины. Ничего принципиального я не узнала. Кроме того, что Элла врет про свою отличную успеваемость. Я как педагог не стала разочаровывать Нину и говорить про тройки-двойки Эллы. На понедельник наметила визит к Зобникову. Нужно держать связь с педагогом. Это залог.
Шла наугад. Но повезло, Зобников оказался на месте.
Мы говорили скупо, односложно. В целом Зобников характеризовал Эллу с положительной стороны.
На меня же в этот раз при ближайшем рассмотрении Зобников произвел отрицательное впечатление. Неопрятный, небритый. Рубашка неприятная. И в таком виде — к детям. Но я смолчала.
Он заметил мой критический взгляд и не смутился, а, напротив, с вызовом произнес:
— Вы, Майя Абрамовна, меня застали не в лучшем виде. Я немного приболел. Сами понимаете.
Да.
