Обрывки газет и обоев, переломанная мебель, кукла без одного глаза, осколки посуды — всё это на мгновение появлялось в поле зрения, чтобы сразу же быть раздавленным многотонной стальной машиной. Газ в городе висел в воздухе, пропитав каждый камень, каждую щель, каждый оставшийся лист на мёртвых деревьях.
Я вспомнил, каким видел Кёнигсберг в довоенных путеводителях — аккуратные готические шпили, мосты через Прегель, уютные кафе на набережной с летними столиками. Теперь же передо мной был лишь ощипанный скелет города, обтянутый жёлтой коркой ядовитого тумана. Через разбитые витрины магазинов просматривались тёмные провалы внутренностей зданий, где ещё не везде успели погаснуть пожары, добавляя к запаху газа едкий аромат горелой древесины и чего-то сладковато-тошнотворного — наверное, горелой человеческой плоти.
Танк внезапно накренился, переезжая через что-то мягкое. Я не стал смотреть в смотровую щель, но прекрасно знал, что это было. Тела здесь лежали повсюду — некоторые в немецкой форме, другие в гражданском, большинство уже без лиц, с почерневшими от газа руками, застывшими в последней агонии, окровавленные и покрытые пеплом. Мы шли по ним, как по адской брусчатке, и это было самым страшным — не видеть земли под трупами. Уж не знаю, какой была причина такого решения, но немцы до последнего не выводили гражданских из города. Конечно, некоторые семьи старались выбираться из прусской столицы собственными силами, успев только услышать о приближающихся войсках России. Вот только централизованных мероприятий по выведению гражданских из-под военного удара не было. Возможно, немцы ожидали того, что наши воины не будут колотить из всех орудий по городу, но такие их надежды не были оправданы. Русская Императорская Армия била по городу-крепости из всего, что было под рукой. Била залпами артиллерия, выкатывались танки на позиции и били по крепостям, системы Циолковского расчерчивали небо чёрными линиями, взрывами украшая городские улицы.
Временами сквозь жёлтую мглу проступали силуэты других «Туров» нашей роты. Они двигались медленно, осторожно, как слепые звери в неизвестной местности. Иногда один из них останавливался, и тогда по радио раздавалось хриплое: «Застрял» или «Нужна помощь». Но чаще мы молчали, потому что нечего было сказать. Этот город уже давно перестал быть целью — он стал лишь препятствием, которое нужно было преодолеть, как преодолевают грязную лужу, не задумываясь о её глубине.
