Мои механики, городские парни, никогда не видевшие ничего кроме заводских цехов и казарм, зачарованно наблюдали, как те безошибочно находили путь в снежной пустыне, как чувствовали приближение врага за версту, как могли часами лежать в снегу, не шелохнувшись. Между двумя этими мирами — стальным и живым — возникла странная связь.
Мы двигались по старому лесному тракту, который казаки разведали ещё неделю назад. Танки шли на малых оборотах, их рёв заглушался страшным воем зимнего ветра. Гусеницы, специально расширенные для снега, не проваливались, а как бы плыли по поверхности, оставляя за собой ровные колеи. Иногда машины останавливались — то ли из-за заснеженного оврага, то ли потому что казачий разведчик подавал знак рукой. Тогда танкисты вылезали наружу, отряхивались от снега и, переговариваясь шёпотом, советовались с проводниками.
Ночь застала нас в полуразрушенном лесничестве. Танки встали в кольцо, образуя своеобразную крепость, а казаки растворились в лесу — кто-то пошёл в разведку, кто-то ставил ловушки на возможных подходах. Я сидел на броне своего «Тура», курил и слушал, как старый казачий сотник рассказывает о кавказских походах для подавления горских повстанцев.
На рассвете мы пошли в атаку. Танки выдвинулись первыми, их серые силуэты едва выделялись на фоне снега. Казаки скользили следом, держась в мёртвой зоне, куда не доставали пулемёты. Когда первые снаряды ударили по австрийским позициям, поднялась такая метель из снега и земли, что несколько минут ничего не было видно. А когда дым рассеялся, оказалось, что казаки уже там — их крики сливались с треском пулемётов, белые плащи мелькали между дымящихся развалин.
К полудню перевал был наш. Австрийцы бежали, побросав орудия и склады с провизией. Казаки смеялись и обнимали танкистов, а те, забыв про устав, целовали броню своих машин. Я стоял в стороне и думал о том, как странно устроена война — она сводит вместе самых разных людей, заставляя их становиться чем-то большим, чем просто союзниками.
Три дня мы стояли на захваченных высотах, наблюдая, как австрийцы методично возводят новые укрепления в долине: окопы выкапывались, возводились баррикады и брустверы, ставились наблюдательные вышки, тянулись километры колючей проволоки. Каждый час бездействия ощущался как личное предательство — мы могли видеть невооружённым глазом, как к противнику подходят свежие части, как на склонах противоположного хребта вырастают артиллерийские позиции.
