Снег, ещё недавно красный от крови, теперь слепил глаза своей девственной белизной, будто пытаясь стереть память о боях.
Казаки первыми начали проявлять нетерпение. Их разведчики возвращались с докладами, которые никто не хотел слушать — о растерянности австрийских тылов, о неготовности новых позиций, о панике в ближайшем городке. Сотник Платов, тот самый, что вёл нас через перевал, теперь ходил за мной по пятам, его борода, покрытая инеем, дёргалась при каждом новом приказе об ожидании.
— Ваше сиятельство, — говорил он, сжимая рукоять шашки так, что кожа перчатки трещала, — мы даём им время окопаться.
Я не отвечал. Что я мог сказать? Что приказы из штаба приходили всё более противоречивые — то готовиться к наступлению, то укреплять позиции, то «ждать особых указаний»? Что сам Сретенский в последнем письме намекнул на какие-то переговоры в ставке?
— Княже, сотник прав. — К вечеру ко мне в палатку пришёл Семён. — Мы ждём лишнее время. Пока что мы ещё можем ворваться на их позиции, отбить окопы и организуем возможность для подходов поддержки.
— Ты понимаешь, что не я решаю. Будь у нас резерв хотя бы в пару рот, то уже бы фронт отправился рвать. Думаешь, что мне приятно на эти укрепления смотреть? Командуй генералы быстрее, и уже сейчас бы мы шли в сторону Будапешта, а там уж и Вена с Прагой не за горами. Но не могу я без резервов в бой бросаться — при контратаке можем свои позиции тогда потерять.
— Что-то непонятное творят в штабе. — Казак вздохнул. — Мы ведь штурмуя эти позиции теперь куда больше людей потеряем, а могли их просто взять. Хреново это, княже. Слишком много крестов мы с вами увидим после этой войны, а ведь могли людей сберечь.
Танкисты, обычно дисциплинированные и молчаливые, тоже начали роптать. Их машины, переделанные для зимнего наступления, теперь стояли в снегу, превращаясь в неподвижные крепости. Механики по ночам грели двигатели, будто боялись, что сталь остынет навсегда. Я видел, как старший унтер-офицер Калинин, ветеран трёх войн, плюнул на замёрзшую гусеницу и пробормотал что-то про «штабных крыс».
На третий день терпение лопнуло. Утром я нашёл на броне своего танка мёртвого орла — кто-то из казаков подкинул трофейное австрийское знамя с пулевой дырой посередине. Это был намёк, понятный без слов: мы могли взять больше, но нам не дали.
Вечером того же дня ко мне пришёл молодой казачий хорунжий, его лицо, обветренное и грубое, было бледнее снега.
