Просто сидел. Только когда оказался на остановке посреди пустынных холмов, очнулся. Дальше нужно было добираться пешком.
И он пошел — напрямик через холмы, не разбирая дороги, шагал и шагал, стискивая зубы.
Он уже слышал это. Этот тон был таким знакомым, только слова были в тот раз другими.
«Не порть ему жизнь…»
«Если любишь — уйди…»
«Что ты ему дашь?..»
Он встал на вершине холма, огляделся, повернулся навстречу ветру. Тот трепал меховую оторочку капюшона, холодил щеки. Отсюда, с вершины, был виден синий край океана. Горизонт терялся за сизой дымкой, где кончается вода и начинается небо, было не разглядеть.
Майкл опять не знал, как будет правильно.
Смириться?.. Уйти?.. Оставить Джеймса в покое?.. Не бередить раны, не жить иллюзиями, не жить прошлым?.. Отдать его Винсенту, самому взять Викторию — это будет правильно, это будет хорошо. Жить дальше, карабкаться вверх, строить карьеру. Торговать своим телом и своим лицом, трахаться, не помня ничьих имен, быть фетишем, манекеном для костюмов, вешалкой для сияющей улыбки.
Не такого Майкла однажды полюбил Джеймс. Не такого Эрика он писал, вынимая его из своей памяти кусочек за кусочком, создавая его, воссоздавая его заново, вкладывая в него восхищение, любовь, страсть.
А какого?..
Майкл обернулся спиной к ветру, посмотрел назад, будто там лежало его прошлое и он мог проникнуть в него взглядом."
"Каким дураком он был, не понимая своего счастья тогда, в каменной развалюхе на берегу Ла-Манша. Он был богачом, он был Крезом, он просыпался на полу перед угасшим камином рядом с Джеймсом, и тот принадлежал только ему. Во всем мире тогда не было никого, кроме них двоих. Они были друг у друга. Им некуда было спешить. Воспоминания были смутными, Майкл уже не помнил деталей. Он помнил только безбрежное, сказочное ощущение счастья. Он был настоящим тогда, его жизнь была настоящей. Он был самим собой. Тот Майкл из старого каменного дома, тот прямой и бесхитростный парень презирал бы его за то, что он сделал со своей жизнью. Наверное, поначалу позавидовал бы гонорарам, но узнав об их настоящей цене — сказал бы, чтобы шло оно все нахер.
Майкл стоял, до боли в глазах вглядываясь в горизонт. Там, невидимая за океаном, ему мерещилась каменная развалюха на другом берегу и двадцатилетний пацан, остановившийся передохнуть, пока чистил снег.
«По-другому здесь не бывает, — сказал ему Майкл, оправдываясь. — Только так. Если хочешь работать в кино — придется считаться со студиями. С теми, кто ими владеет».
Тот Майкл пренебрежительно дернул плечом. Для него это был не аргумент. Он бы не стал слушать Зака — он плюнул бы на все, как Фабьен, и вернулся бы в отцовскую мастерскую.
«Посмотрел бы я на тебя, когда бы ты попробовал этой жизни! — огрызнулся Майкл.