В золотистых лучах рассвета в палатах царя произошло нечто редкое — Евдокия, обычный летописец, был награжден высоким почетом. Но больше всего на свете она желала передать подарок Царице и её боярыней. Упорная молчаливая служанка, теперь царская подруга, наверное, пытается найти способ, как бы не отказаться от деликатного приглашения царя....
К удивлению Дуни, как только Семён убедился, что её дед овладел ситуацией, он быстро раздал указания своим людям и понесся допрашивать пойманных. Не сразу она догадалась, что её друг опасается за жизнь пленников."
"А ей пришло в голову, что заказчик мог наблюдать со стороны за действиями исполнителей и она могла видеть его. Евдокия тут же выглянула в окно, чтобы внимательно осмотреть площадь, но время было упущено.
А ведь когда она искала себе помощника, то приметила прогуливающегося туда-сюда мужчину. Если бы он не находился со стороны входа и не пропадал бы из её видимости, то она позвала бы его.
Мужчина. По одёже: не боярин, не князь и не иноземец. По виду: не тучен, не худ, не горбун… и, пожалуй, всё. Всё-таки мельком видела и была взволнована. Она попробовала зарисовать его, но вскоре раздраженно отбросила восковую палочку. Судя по тому, что её взгляду не за что было зацепиться, то наблюдатель был одет как небогатый служилый.
Расстроенная своей невнимательностью, Евдокия услышала шум внизу. Она достала припрятанные листки доклада, скрутила их в трубочку и пропихнула в потайной карман сарафана, прежде чем выйти.
Оказалось, что люди Семена поймали тех, кто затаскивал на второй этаж сундук. Они никуда не ушли, а спрятались, ожидая знака. Этих людей задействовали втёмную, и один из приказных узнал в них переодетых скоморохов.
Почти сразу выяснилось, что скоморохи ожидали поживы в виде царских украшений. Что было бы, увидь они в сундуке мертвую боярышню, а не сокровища, можно было только догадываться. У этой братии, не принявшей путь театра, она не пользовалась любовью.
— А ты, мил человек, кто будешь? — спросил Еремей, когда все разбежались и остались только он с внучкой и тот самый служилый, что остановил его, чтобы сообщить о беде.
— Кузьма Балашёв я, — поклонился мужчина.
— Вижу, что ты из служилых.
— Был когда-то, но сейчас приехал в Москву службу искать.
— А по месту что ж?
Лицо Балашёва омрачилось, и Евдокии показалось, что он сейчас замкнется, но воин пересилил себя и с трудом, но начал говорить:
— Поместье мне было дано недалеко от Ярославца ещё Ляксандром Федоровичем*. Службу нёс исправно, пока с соседом своим во вражду не вошёл.
