В этой книге читатель найдет тихую боль семейного конфликта и теплые воспоминания о детстве, когда мир казался еще таким ярким и душевным. Мальчики Кирилл и Егор несмотря на разницу в возрасте пытаются найти общий язык, а женщина мечтает о том, чтобы уехать с ними отдыхать куда-нибудь теплом и светом, подальше от городской рутинности.
Они с Саней так тесно переплелись, что после смерти она будто просто переселилась к нему под кожу, и он не горевал по ней так, как должно, наверное, быть.
Все восхищались его стойкостью и считали, будто он «держится молодцом» ради Костика и Ивана Кузьмича, который действительно был очень плох, долго лежал в больнице в предынфарктном состоянии, и только сознание, что он необходим внуку, заставило его вернуться к жизни.
А сам Ордынцев ничего такого особенного не преодолевал. Работал, как прежде, возился с сыном, гонял в больницу к тестю со странным чувством, что просто исполняет Санины поручения.
Вот и сейчас, раскладывая кусок оргстекла на двух стульях и устанавливая под них лампу, он представлял, как рассказывает жене о своих научных планах, а она шутит и язвит в своей едкой манере, немножко обидно, но очень смешно.
Установив свет, он расстелил чертеж, сверху положил кальку и принялся обводить линии карандашом. Выходило не так чтобы идеально ровно, но Ордынцеву, слабо представлявшему себе суть работы токаря, казалось, что сойдет. Размеры указаны, и, в конце концов, на этом этапе главное – ухватить общую идею, до окончательного варианта еще далеко.
Работа увлекла, он стал напевать себе под нос и не заметил, как пришли Костя с Иваном Кузьмичем.
– О, курица! – с порога завопил сын. – Суперски! Дед, а ты останешься? Ну пожалуйста!
– Да, Иван Кузьмич, поужинайте с нами, – крикнул Ордынцев из комнаты, потому что боялся, если отпустит чертеж, то он сдвинется и все придется начинать сначала, – сейчас дорисую и накрою на стол.
– Да занимайся уж.
– Дед, а картошечки?
– Всенепременно."
"Ордынцев засмеялся, услышав, как в кухне по-хозяйски застучали крышки. Вот человек, подумал он с завистью, любое дело в руках спорится.
У них с женой было твердое правило – кто после дежурства, того не трогать. Тот имеет право скандалить, хамить и бездельничать, и ничего ему за это не будет, потому что он устал. Но иногда их ставили в одни и те же сутки, и тогда хитрая Саня упрашивала: «Пап, приготовь что-нибудь вкусненькое, ну пап!»
Иван Кузьмич обзывал их бездельниками, быстро шел на кухню, и через несколько взмахов ножа на столе появлялась или картошечка, или драники, а порой тесть пек свои фирменные блины, тонкие и почти прозрачные, как эта калька.
Еда появлялась, а кухня выглядела так, будто на ней неделю никого не было, так четко, собранно и аккуратно действовал Иван Кузьмич.
– Ну все, сейчас дозреет, и можно есть, – сказал тесть, усаживаясь на край дивана.
