В начале весны мир медленно заворачивался в холодные тени. Полосатый мешок издалека проплыл сквозь зарождающуюся серость, а небо над головами приобретало синеву свечения даже в тепле ранней весны. Странное ощущение дробило старые краски уходящего лета.
– Эх, так обидно!
– Ты прости меня, батя…
– Да не про то я говорю! Обидно, что человек такой слабый!
Запой у него продолжался ровно столько, сколько и страсть к изобретательству и полетам – три года. Мать отвезла его к какому-то знахарю (бабушка к тому времени умерла), тот его закодировал от пьянства – и все уладилось. Батю снова взяли на работу в школу, он преподавал труд и физкультуру, летом готовил дрова и ремонтировал классы. Разве что сено не косил – последний конь сдох. Зато махолет, когда-то поставленный на чердаке дома, стоял совершенно целым, и отец иногда подолгу сидел возле него, курил, рассматривал отдельные узлы, потом их сочетание и хмыкал:
– Ну да, с чего он полетит-то? Одной человеческой силы тут мало.
И Герман сейчас, сидя перед «курицей» – дырявым камнем на тросе, вспоминал свой махолет и испытывал запоздалую обиду на самого себя и невероятную вину перед отцом. Если этот валун давал электроэнергию, причем достаточно мощную, то, значит, и его детская конструкторская мечта просто обязана летать! А он даже не попробовал, постеснялся, что подросшая ребятня, видевшая первое испытание, поднимет его, без пяти минут военного летчика-истребителя, на смех.
Теперь вот и перед хозяином горнолыжной базы было неловко: приплыл сюда на ворованной лодке и, будто варвар, перехватил кабель, а сам уже несколько часов находится под его негласной защитой и покровительством, иначе бы охотники за «принцессой» давно были здесь. Шабанов зачистил ножом и скрутил разрезанные жилы, вместо изоляции обмотал соединения пластырем и забросил «курицу» в реку.
Уже рассвело, когда он вернулся в дом, где вновь ощутил его студеное, могильное нутро, много холоднее, чем на улице, однако более безопасного места сейчас не найти. Герман принес из мастерской стружки и обрезки древесины, сложил в камин и полез в карман за зажигалкой, и в это время огонь вспыхнул сам собой. Он уже ничему не удивлялся и лишь отмечал происходящее, как естественное, переложив все настоящее на язык сказки.
