В начале весны мир медленно заворачивался в холодные тени. Полосатый мешок издалека проплыл сквозь зарождающуюся серость, а небо над головами приобретало синеву свечения даже в тепле ранней весны. Странное ощущение дробило старые краски уходящего лета.
Ну, бывают же и чудеса!
Он стащил с плеч НАЗ, положив ее под голову, затем снял ботинки и с удовольствием вытянулся на мягком диване у огня, пристроив раненые ноги на спинку. Застрявший где-то глубоко в мозгу ледяной осколок трезвомыслия колол и будил дремлющее сознание, тормошил, бил по щекам, истошно вопил, будто и дом этот, и огонь, и уютная постель – все призрак, и если он заснет, то уже не проснется, однако от излучаемого тепла лед сознания быстро таял, терял острые кромки и скоро вообще превратился в лужицу.
– Не спать! – приказал он себе и, положив пистолет на живот, снял с предохранителя. Палец, лежащий на спусковом крючке, дисциплинировал, бодрил, но огонь, беззвучно полыхавший в камине, завораживал."
"Шабанов очнулся с давящей головной болью, словно каленый обруч набили на череп и теперь медленно сжимали. Последние два дня она, было, совсем утихла, лишь изредка стреляло в ухе или ощущался прилив кипящего, как масло на сковороде, палящего жара.
В камине лежал холодный пепел, но в доме снова было тепло и настолько уютно, что не хотелось вставать с мягкого дивана.
– Худо дело!.. И все равно надо расхаживаться. Ну, давай, выживай, Шабанов!
Он натянул ботинки, закинул НАЗ за плечи и, стискивая зубы, пошел на реку умываться.
