В начале весны мир медленно заворачивался в холодные тени. Полосатый мешок издалека проплыл сквозь зарождающуюся серость, а небо над головами приобретало синеву свечения даже в тепле ранней весны. Странное ощущение дробило старые краски уходящего лета.
– Из каких?.. Ты что, дурак? Кто же выкидывает телевизоры от любви к Родине?
– Ты просто слегка оторвался от жизни, паришь под небесами. С безнравственностью в «ящике» сейчас воюют одни патриоты.
– Хочешь – пиши, – отмахнулся Шабанов. – Это не суть важно…
– Первый вопрос закрыли, – согласился толстяк. – Осталось выяснить, правда ли, будто ты подумывал о самоубийстве?
– Правда… Но потом отказался от такой мысли.
– С чего вдруг?
– Не застрелился-то?
– Да нет, с жизнью решил посчитаться?
– От тоски…
– Ну, брат, ты даешь! – не поверил дежурный врач.
– Это другая тоска. От нее теперь даже не стреляются.
– Значит, еще и любовь замешана.
– Там много чего замешано…
– Но на самом-то деле ты не хотел стреляться? И тебе отвратительна сама мысль покончить собой? – Доктор занес ручку над соответствующей строкой в истории болезни.
– Неправда.
– Слушай, капитан! Ну ты же не истеричная девица! Ты хладнокровный пилот! И сделать этого никак не мог!
– Не мог, хладнокровия не хватило. Но хотел!
– А, понятно! Переживал из-за неудачи! Разбил машину…
– Да хрен с ней, с машиной!
– Вот и я убедить пытаюсь – наплевать! У нас этого барахла… Пилот дороже любого самолета. Это закон.
– Против этого не возражаю. Наша техника на самом деле такое дерьмо, такой примитив…
– Этого писать не будем, – оборвал он. – Расходится с патриотическими взглядами. Давай напишем, мыслей о суициде не возникало.
Шабанов помотал головой, удивляясь упорству доктора.
– Возникало!.. Если бы ты полетал, как я, посмотрел на мир, который видел я, вернулся бы – и пулю в лоб. Потому что тяжело снова врастать в эту грязь, где бьют тортом по морде, барабаном по голове…
– Добро, – ухватился дежурный и стал писать.
– Ничего подобного! Я просто поиздевался над ней и отпустил.
