В глубокой тиши старого дома запел телефон. Это случайное вторжение оторвало Диму Быкова из его мрачных мыслей о прошлом. Вдали слышался гул подземных водопадов, а рядом Василий Дмитриевич делился горькими воспоминаниями о войне. Ночная электрическая вспышка отрывала молчащую деревню вдоль и поперек, создавая острый контраст между прошлым и настоящим....
Столовая – это налево или направо?
Бутыль с водкой уже отпотела и была вся в мелких капельках воды, изморосью покрыта. Он открутил пробку и налил себе примерно две трети стакана. Отсюда не было слышно, что происходит в ванной, но он уже все и так понял.
Она вознамерилась его бросить, вот что.
Она использовала его и решила бросить."
"Одним движением он махнул водку, вернул стакан на стол и захрустел огурцом. Маятник громадных часов качался, взблескивал на свету. Белые шторы подрагивали на высоченных окнах.
Бросить?! Бросить его?!.
Он услышал ее, когда она подошла совсем близко. Услышал и обернулся.
Конечно, она уже оделась!.. Даже пальтишко нацепила, чтобы у него уж точно ни в чем не оставалось никаких сомнений. А у него и не оставалось.
– До свидания, – лживым голосом сказала Ника. – Я поеду.
Олег Петрович задумчиво посмотрел на нее, потом налил себе еще водки, уже почти стакан, и спросил:
– Опять будем препираться из-за Гены или ты сразу на метро?
– На метро. – Она достала из кармана перчатки и натянула, как забаррикадировалась.
– Воля твоя, – сказал Олег Петрович.
Она еще постояла, словно не в силах уйти, а он ничем ей не помогал – не выгонял и не уговаривал остаться, просто стоял и молчал, и глаза у него были бешеные.
Пауза затягивалась.
Ника взяла со стола стакан, отхлебнула водки, как воды, утерлась перчаткой и пошла прочь из столовой. Олег слышал, как она возится с сапогами, а потом бабахнула входная дверь.
Он скривился, помотал головой и допил водку.
Два года спустяОн вошел в собор, где торжественно и празднично пылали высокие белые свечи и у каждой колонны стояли вазы с белыми и алыми розами, перевитыми золотистыми лентами.
Он вошел и остановился, не в силах сделать ни шагу, потому что орган играл, и это было уж совсем нереально, как в сбывшейся сказке.
Он стоял в наполненном органными переливами соборе, которые лились на него со всех сторон, как будто исходили из стен, будто древний камень дышал этими звуками, – и понятия не имел, что ему делать дальше.
Он никогда не думал, что все сбудется – да еще так точно, до самой последней мысли, до самой последней запятой, и теперь не понимал, что с этим делать. Он не умел это пережить.
У какого-то модного писателя он прочитал однажды, что, когда сбывается мечта, человек ничего не чувствует. Он тупо стоит и тупо думает – вот мечта сбылась.
