В глубокой тиши старого дома запел телефон. Это случайное вторжение оторвало Диму Быкова из его мрачных мыслей о прошлом. Вдали слышался гул подземных водопадов, а рядом Василий Дмитриевич делился горькими воспоминаниями о войне. Ночная электрическая вспышка отрывала молчащую деревню вдоль и поперек, создавая острый контраст между прошлым и настоящим....
Все станет ясно и понятно, когда ты взглянешь на мир… с высоты, как глядит Иисус, раскинувший руки и улыбающийся насмешливой и странной улыбкой.
Ты все увидишь. Но не сейчас. Подожди пока. Поживи. Порадуйся.
Невидимый органист Дидье, который был глуховат на левое ухо, решил, наверное, проиграть все, что он готовил для рождественской службы, потому что грянула следующая кантата, и понеслась вверх, вверх, и задрожала в мозаичных стеклах и в пламени длинных белых свечей.
– Я расскажу вам притчу, – сказал старик, и Федор Башилов посмотрел на него с удивлением.
Старик говорил негромко, орган почти заглушал его, и Федор крутил головой, все приближая и приближая ее к собеседнику, чтобы лучше слышать.
– Однажды по пыльной дороге шел путник и за поворотом, на самом солнцепеке, в пыли, увидел человека, тесавшего огромный камень. Человек тесал камень и плакал очень горько.
Орган затих на секунду, как будто вздохнул, а потом звуки усилились, переплелись и хлынули лавиной.
– D’accord, – сказал старик, помолчав. – Вот так-то. Все дело в подходе. Можно всю жизнь убиваться над собственной тяжкой долей и угробить на это все отпущенное время. А можно… радоваться тому, что тебе дано. Вот так-то.
Он поднялся, чтобы идти, и Федор встал, чтобы пропустить его.
– Извините меня, – попросил старик, выбравшись в проход.
