В глубокой тиши старого дома запел телефон. Это случайное вторжение оторвало Диму Быкова из его мрачных мыслей о прошлом. Вдали слышался гул подземных водопадов, а рядом Василий Дмитриевич делился горькими воспоминаниями о войне. Ночная электрическая вспышка отрывала молчащую деревню вдоль и поперек, создавая острый контраст между прошлым и настоящим....
Я больше никогда и никого ни о чем не буду просить.
Кажется, кто-то когда-то об этом писал: никогда и ничего не просите, особенно у тех, кто сильнее вас! А он сделал ошибку, он попросил, и ему отказали! Гадость этого самого отказа подкатывала ему к горлу с каждым ударом рюкзака по спине, и Федору казалось, что его сейчас вырвет.
Он пулей пролетел вестибюль – две одинаковые секретарши по-сорочьи вытянули одинаковые шеи и повернули головы с одинаковыми гладкими прическами – и выскочил на улицу.
"На крыльце было скользко, и он перемахнул его одним длинным прыжком.
– Стой! Стой, кому говорят!
Федора сильно дернуло за куртку, и его безумный бег кончился, будто он с размаху ударился об стену.
– Далеко собрался-то, спортсмен?
Их было двое, и он сразу понял, что это и есть они. Те самые.
Федор уронил с плеча рюкзак и медленно наклонился, чтобы поднять его. Дышать было тяжело.
Прямо перед носом у него были две пары загвазданных тупорылых черных ботинок с высокой шнуровкой.
– Пойдем за угол отвалим, что ли, спортсменчик? Тут неудобняк базарить!
И заляпанный носок ботинка шевельнулся, словно собираясь снизу вверх ударить Федора в лицо. Он распрямился и посмотрел сначала на одного, а потом на другого.
Они оказались невысокими и коренастыми крепышами, один в кожаной крутке, а другой в обыкновенной, как у Федора, тоже, должно быть, из «искусственного кролика», и ежился он в ней точно так же, как и Башилов.
Эта их общность вдруг показалась Федору совершенно убийственной. Тот был враг, а враг не может быть в точно такой же куртке!..
– Вон за уголок отканаем, и ладушки, а то тут шнырей до хрена.
И первый вразвалку пошел по тротуару, а второй подтолкнул Федора в спину:
– Да не очкуй, трухач!
Федор боялся их, и в этой боязни было нечто стыдное, отвратительное! Он всех боялся, даже пацанов у подъезда, которые не давали ему прохода, издевались над его шапкой!.
Завернув за угол, первый остановился, не торопясь достал из кармана сигарету, размял в толстых неповоротливых пальцах, закурил и выдохнул дым. Федор смотрел на него и молчал.
– Ну ты, это, бабла у папахена надыбал, фуфель?
– Нет.
– Не-ет? – протянул тот, что курил, и желтой слюной плюнул Федору на ботинок.
