— Нравится, Фолко? То ли ещё будет, когда мы выметем эту нечисть, что опять натекла в Казад-Дум! Клянусь бородой Дьюрина, больше людям не придётся бросать обжитые места возле наших Ворот.
— Красиво, — умиротворённо вздохнул хоббит, глядя на голубую ленту Сираноны. — Погоди, Глоин, я слышал, что прежде здесь был какой-то страшный застойный пруд, где водились всякие страшилища?!
— Верно, — с улыбкой кивнул Глоин. — Тут такое было!.. Гномы после победы взялись осушить это озеро, но сперва сплели сеть из последних остатков мифрила и выловили Хрящелапого со всем потомством, воду спустили и дыру в подземные реки наглухо забили, а потом вновь вернули Сиранону в прежнее русло.
Фолко хотел расспросить морийца о подробностях той ловли, но с дороги их окликнули товарищи. Солнце уже опустилось к самому горизонту. Ворота лежали в нескольких сотнях шагов от них, а в наскоро разбитом лагере уже разжигали костёр для ужина. Фолко вздохнул и побрёл готовить вечернюю трапезу. Штурм Ворот был назначен на завтра.
«И чего только эти Большие не наплетут! — думал вечером Фолко, укладываясь спать. — О каком ужасе они болтали?! Земля как земля, скалы, холмы, речка… сады замечательные… руки бы только приложить…»
Он вздохнул, вспомнив огороды и поля Хоббитании. Его ладони успели отвыкнуть от заступа, и сейчас у него появилось смутное желание вот просто так пойти и подрезать или окопать те яблони у реки.
Однако ночь, проведённая у преддверья Чёрной Бездны, заставила его забыть обо всём. Провалившись как-то сразу в глухой, тяжёлый сон, хоббит внезапно проснулся среди ночи в липком, холодном поту; он не помнил, что ему снилось, знал лишь, что это было омерзительно и отвратительно до тошноты. Лёжа на спине, он открыл глаза и едва не задохнулся — воздух в фургоне показался ему донельзя затхлым и тяжёлым, он давил на грудь, словно мешки с песком, а вдобавок полог темноты, казалось, собрался в десятки и сотни иссиня-чёрных клубков, и из каждого на Фолко глядел чей-то холодный, неживой взор. Хоббит окаменел и затрепетал, словно бабочка на булавке; не было сил пошевелиться, потянуться к оружию, закричать. Откуда-то из глубины сознания стал подниматься ощущаемый всем его телом, не только ушами, смутный гул; повозка едва ощутимо вздрагивала. Откуда доносился этот гул, он не мог сказать; он просто понял, что ещё мгновение — и его дыхание пресечётся навечно. Страха не было; на хоббита наваливалось небытие, бесформенное, всепоглощающее, неотвратимое…
Рядом раздался тяжкий стон, и этот звук неожиданно придал хоббиту силы.