ОХОТА НА ДЬЯВОЛА Бестужев впервые ехал в столь фешенебельном вагоне — но не наслаждается роскошью. Вместо этого он думает о своей миссии: охотиться на дьявола, который прячется среди этих атрибутов роскоши. Не до них было — да и находиться в этих декорациях ему предстояло всего лишь несколько минут, прежде чем он выскользнет на улицу и продолжит свою странную, но важную работу....
Красиво чрезвычайно это должно было выглядеть впоследствии на бумаге: второй отдел Генерального штаба с величайшим рвением, в кратчайшие сроки выполнил поручение монарха… Я с уважением отношусь к нашей славной армии, большинство из нас, вот взять нас с вами, из нее же и произошли… Однако, если бы с самого начала спросили моего мнения, я бы категорически отсоветовал использовать военных разведчиков. У них свои специфические опыт и практика, а у Охранного — свои. Вот и сейчас большую часть дела вы на своих плечах вынесли, господа военные где-то на заднем плане присутствовали, словно хор в опере… Замечательно, что вы приняли решение остаться.
Бестужев сказал не без уныния:
— Но ведь именно я и прошибся крепко…
— Ну так ведь и они тоже, — сказал полковник. — Что же они-то ваши планы не поправили — цельный Генерального штаба генерал-майор и его испытанные сподвижники? Тут уж все виноваты… но исправлять положение придется исключительно Охранному, то бишь нам с вами, и сей факт должен быть освещен достаточным образом.
— Я знаю, — кивнул Бестужев.
Он слышал подобное не впервые — но вот как-то душа не лежала становиться еще и горячим ведомственным патриотом: не его стихия, совершенно… Скорее уж — стихия тех, кто настроен на кабинетную карьеру. Если выдержать золотую середину меж самоуничижением и хвастовством, он знал, что стал неплохим сыщиком. И предпочитал в этом положении оставаться как можно дольше — любые внутренние интриги и хитросплетения порой вызывали у него прямо-таки физическое омерзение. «Это в тебе очень уж ярко проявляется армеут, мон шер, — сказал как-то покойный Лемке во время задушевной беседы, по русскому обычаю сопровождавшейся графинчиком.
— Прогресс, простите за выражение… — протянул Васильев, морщась. — Никак не могу ко всему этому привыкнуть. Когда я только начинал служить, о телефоне никто и не слыхивал, автомобилей не было, а о полетах в воздух на аппаратах тяжелее оного один Жюль Верн грезил.
