Тихая суббота летнего дня в маленьком городке тишина раздирается только шепотом радиовещания. Тамара сидит, привязанная к реальности яичницей и одиночеством, пока мама мягко выправляет ее волосы отцовским искусством. Пауза после музыки как будто заставляет мир остановиться на мгновение....
Участвовать в этих разговорах она совсем не умела, но выходила на кухню поставить чайник и приносила чашки на овальный стол, а когда гости уходили, мыла эти хрупкие чашки, боясь кокнуть. Она была почти бессловесной фигурой, к ней никто и не обращался, разве что бывшая аспирантка Женя, самая из всех симпатичная, задавала ей время от времени какие-то странные вопросы — читала ли она Батюшкова, например… А его и в школе-то не проходили…
Самым любимым временем стали вечерние часы, когда Маша, уже после десяти, приходила к Анне Вениаминовне — на третий месяц знакомства ей были доверены ключи от квартиры, — садилась на раскладной странный стул, из которого можно было образовать лесенку, а хозяйка сидела в своем строгом, не располагающем к шалостям кресле с прямой спинкой и жесткими подлокотниками, съедала смехотворный ужин — креманку кефира — и после таинственной паузы начинала читать Маше стихи, и обычно Анна Вениаминовна начинала так:"
"— А вот это стихотворение Сергея Митрофановича Городецкого очень любил Валерий Яковлевич Брюсов.
Анна Вениаминовна читала великолепно, не по-актерски, с выражением, а по-профессорски, с пониманием:
Не воздух, а золото,Жидкое золотоПролито в мир.Скован без молота —Жидкого золотаНе движется мир.— А свои почитайте, — просила Маша, и профессорша прикрывала бумажистые, как у черепахи, веки и произносила медленно, величаво звучные слова, и Маша усиленно старалась их запомнить…
Поступать в гуманитарный институт родители не разрешили, да и у самой Маши не было уверенности, что сдаст.
Маша не поехала в Венгрию.
