Он приблизился к Жёсткому ровным движением и остановился.
— Жёсткий-ру! — сказал он.
Жёсткий посмотрел на него, и воздух между ними завибрировал. Тритт вспомнил, как Ун рассказывал, что воздух всегда вибрирует, когда Жёсткие говорят между собой. Но тут Жёсткий словно бы наконец увидел Тритта по-настоящему и сказал:
— Да это же правый! Что ты тут делаешь? Ты привёл своего левого? Разве семестр начинается сегодня?
Тритт не старался понять, о чём говорит Жёсткий. Он спросил:
— Где я могу найти Эстуолда, руководитель?
— Кого-кого?
— Эстуолда.
Жёсткий долго молчал, а потом сказал:
— А какое у тебя дело к Эстуолду, правый?
Тритт упрямо посмотрел на него.
— Мне надо поговорить с ним об очень важном. Вы и есть Эстуолд, Жёсткий-ру?
— Нет… А как тебя зовут, правый?
— Тритт, Жёсткий-ру.
— A-а! Ты ведь правый в триаде Уна?
— Да.
Голос Жёсткого словно стал мягче.
— Боюсь, ты сейчас не сможешь повидать Эстуолда. Его тут нет. Но, может быть, ты захочешь поговорить с кем-нибудь другим?
Тритт молчал, не зная, что ответить.
Тогда Жёсткий сказал:
— Возвращайся домой. Поговори с Уном. Он тебе поможет. Ведь так? Возвращайся домой, правый.
И Жёсткий отвернулся. Он, казалось, был занят чем-то, что совсем не касалось Тритта, и Тритт продолжал стоять в нерешительности. Потом он двинулся в другую пещеру, струясь совсем бесшумно. Жёсткий даже и не посмотрел в его сторону.
Сначала Тритт не понимал, почему он свернул именно сюда. Просто он ощущал, что так будет лучше. А потом вдруг всё стало ясно. Вокруг была лёгкая теплота пищи, и незаметно для себя он уже поглощал её.
Тритт подумал, что вроде бы он и не был голоден — и всё-таки он ест и получает от этого удовольствие.
Солнца нигде не было видно. Тритт инстинктивно посмотрел вверх, но, конечно, увидел только потолок пещеры. И тут он подумал, что на поверхности такой вкусной пищи ему ни разу пробовать не приходилось. Он с удивлением посмотрел по сторонам и задумался. А потом удивился ещё больше — тому, что задумался.
Ун порой раздражал его, задумываясь о множестве вещей, которые не имели никакой важности. И вот теперь он — Тритт! — вдруг тоже задумался. Но ведь он задумался об очень важной веши. Внезапно ему стало ясно, до чего она важная. На мгновение весь замерцав, он понял, что не смог бы задуматься, если бы что-то внутри не подсказало ему, насколько это важно.
Он сделал всё очень быстро, поражаясь собственной храбрости. А затем отправился обратно. Поравнявшись с Жёстким — с тем, которого он спрашивал про Эстуолда, — он сказал:
— Я возвращаюсь домой, Жёсткий-ру."
"Жёсткий ответил что-то невнятное. Он по-прежнему делал что-то, наклонялся над чем-то, занимался глупостями и не замечал самого важного.