Автор
Таинственный город-героя Консервный ряд зарос заслоенными бурьяном пустошами, застыли в заброшенных консервных цехах с крытым железом и ночной жизнью под открытым небом: кабаки, рестораны, ночлежки. В их уединении мирятся сволочь и святые, мученики и блаженные - жизнь здесь не имеет границ, скрываясь за маской хаоса и гармонии....
Он пошел обратно, клокоча от гнева; подошел к «Медвежьему стягу», поднялся по ступенькам, и гнев его улетучился. Был вечер, музыкальный автомат играл «Осеннюю луну», Уильям вспомнил, что эту песню любила его первая девушка, которая потом бросила его, вышла замуж и навсегда исчезла из его жизни. Песня очень его расстроила. И он пошел к Доре, которая пила чай у себя в гостиной.
– Что случилось? Ты заболел? – спросила Дора, увидев вошедшего Уильяма.
– Нет, – ответил Уильям. – Но какая разница? В душе у меня мрак. Думаю, пора это дело кончать.
Дора немало перевидала на своем веку психопатов. И считала, что шутка – лучший способ отвлечь от мыслей о самоубийстве.
– Только кончай, пожалуйста, не в рабочее время. И ковры смотри не испорти.
Набрякшая свинцовая туча тяжело опустилась Уильяму на сердце; он медленно вышел, прошел по коридору и постучал в дверь рыжей Евы. Ева Фланеган была девушка верующая, каждую неделю ходила на исповедь. Она выросла в большой семье среди многочисленных сестер и братьев, но, к несчастью, любила пропустить лишний стаканчик.
– Чего надулся, как мышь на крупу? – вскинулась она.
Уильям тоже вдруг обозлился.
– Хочу с этим кончать! – выпалил он, ударив себя в грудь.
Ева взвизгнула.
– Это страшный, гадкий, смердящий грех, – выкрикнула она и прибавила: – Как это на тебя похоже – убивать себя, когда я совсем набралась храбрости ехать в Ист-Сент-Луис.
Уильям поскорее захлопнул дверь и поспешил на кухню, еще долго провожаемый ее визгом. Уильям очень устал от женщин. Повар-грек мог показаться после них ангелом.
Грек, в большом фартуке, с засученными рукавами жарил в двух больших сковородках свиные отбивные, переворачивая их пешней для льда.
– Привет, сынок. Как дела?
Котлеты скворчали и шипели на сковородке.
– Не знаю, Лу, – ответил Уильям. – Иногда я думаю – самое лучшее взять и – чирк!
Он провел пальцем по горлу.
Грек положил пешню на плиту и повыше закатал рукава.
– Знаешь, что я слышал, сынок, – сказал он. – Если кто об этом говорит, никогда этого не сделает.
Рука Уильяма потянулась за пешней, она легла ему в ладонь легко и удобно. Глаза впились в черные глаза грека, он прочел в них интерес и сомнение, сменившиеся под его взглядом растерянностью и страхом.
