Очень уважало и очень много… он поверить не мог, что я на такое способен, что мимо него, за его спиной имел левые деньги и левые проекты. Вообще не мог в это поверить и если бы хоть один вариант возможен был, что это не мое, он бы действительно… так что, либо я в роли предателя и Тиса сделал бы все, чтобы мы остались живы, либо крови полилось бы намеренно и там уговаривай-не уговаривай, он принимал слишком близко к сердцу все, что касается нас… Дяденька закоренелый пацифист, потому выбрал роль предателя. Предателя названного отца. Бывает такое в жизни, когда по другому не можешь. Он тогда смотрел так на меня… у меня всякое в жизни бывало, много дерьма повидал, но вот просто взгляд и тишина. Мне кажется, если бы тогда альтернативой вместо этого предложили заново пытки пройти, да даже с и разнообразием, я бы и думать не стал и дал согласие. — Костя посмотрел в сторону, задумчиво, оценивающе и невесело усмехнулся. — Жалко как-то звучит. — Прицокнул языком, едва заметно поморщившись и негромко продолжил, — я к тому, что физические ощущения иногда такая херня, даже если у тебя эйдетическая память… разговор был долгий и неоднокатный. Не мой с Тисой, он ко мне лично так и не обратился ни разу после того вечера. Разговоры были, так сказать, с хозяевами. Когда встал вопрос о моей ликвидации… вот тогда он мне в глотку вцепился. Ментально. За то, что даже в этот момент не признал. Скандал был жестким, свидетели были впечатлены. Это я сейчас понимаю, почему у него такая экспрессия была и такой жесткий наезд. Понимаю, зачем на эмоции выводил, зачем такие вещи говорил, зачем так прилюдно бил по больному и самым слабым местам. Хороша была постановка, зрители были под таким впечатлением, что даже прониклись ко мне сочувствием и начали его уговаривать остановиться и приговор не был выписан. Я выходил с ощущением, что мне жить не хочется от понимания какой мразью он меня считает, и ту его улыбку вскользь вообще неправильно расценил. Дошло до меня гораздо позже. — Вздохнул и слегка повел бедром, подсказывая приподняться. Взял сигареты с пепельницей и, спокойно улыбнувшись, деловито уложил деревянную меня обратно. Расположив рядом со своим бедром пепельницу, задумчиво смотрел на тлеющий конец сигареты в пальцах руки, отставленной с кровати. — Естественно, ни о каком повышении речи и быть не могло. До этого все было на доверии, а после нас всех чипировали. — Затянулся глубоко и, усмехнувшись, протяжно выдохнув, спокойно произнес пугающее, — меня насильно. — Стряхнул пепел и отдал сигарету садящейся мне, сжавшей его пальцы своими холодными. — Понизив в должности, отослали из Москвы. Я находился под тотальным контролем двадцать четыре на семь, обращались как с псиной.