Утро и дождь создают мрачную атмосферу над городом. Капельки стекают по окну, мерцая от мелкого дождя, как будто зеркальце в безликой гостинице или офисе. За окном всё еще одинаково, скучно и уныло – ни одного знака, что вы находитесь за пределами своей страны.
Предыдущие сто двадцать закончились одинаково: наваливалась работа и забирала все время и силы без остатка.
Орлиным взором оглядел раскинувшийся в низине дачный поселок и полез в карман за сигаретами. Чертыхнулся и одернул руку, новая жизнь предполагала ограничение в куреве, не больше пачки в сутки. Пнул обутой в резиновый сапог ногой ветку и, подняв воротник куртки, остался стоять, где стоял.
— Привет, Витальевич, — негромко сказал он, не оборачиваясь.
— Здорово, — тот подошел и встал рядом.
Минуту-другую постояли молча.
— Старею, — грустно проговорил подошедший.
— Точно, — согласился собеседник.
— Услышал, как я подбираюсь, а, Михалыч?
— Нет, — рассмеялся тот, — я тебя просто вычислил.
— Значит, все-таки старею, — посмотрел вниз на поселок, — ни фига не Рублевка.
— Не «Никольские озера» и даже не «Золотые пески».
— Бедно живете, ваше превосходительство.
— Пудрю мозги общественности. Видел бы ты мое шале в Куршавеле.
— И замок в Нормандии, — подхватил собеседник.
— И его тоже.
— Богатые люди — особые люди. Ты хоть знаешь, какие хибары у твоих?..
— Все я знаю, Юрка, — генерал поскучнел лицом, бросил сигарету на землю и растер, — вон тот дом, видишь? — и показал рукой. — Справа от него через два двора — мой личный Куршавель и Нормандия в одном флаконе. Семь соток, электробатареи, баня, сортир во дворе. Смотри и завидуй.
— Сейчас зарыдаю.
— Грубый ты, Витальевич.
— Это точно. И ни хера не женственный.
— Есть предложение по твоим пацанам.
— Слушаю.
— Вам предлагается…
— Сделка?
— Не перебивай. Хорошо, пусть будет сделка. Они получат на полную катушку, но только по статье триста тридцать уголовно-процессуального кодекса.
— Что за статья?
— Самоуправство, то есть самовольное совершение действий, правомерность которых оспаривается… Черт, дальше не помню.
— Теперь я вспомнил, это наказывается штрафом.
— Верно или, максимум, арестом от трех до шести месяцев…
— Которые они проведут в следственном изоляторе.
— Прекрати, наконец, перебивать!
— Извини.
— В их случае до пяти лет лишения свободы.
— С какой радости?
— С такой, потому что совершено то же деяние, но с применением насилия.
— Хреново.
— Но, — генерал сделал паузу, — в мае ожидается амнистия по случаю годовщины Победы. У твоих мальцов, надеюсь, боевые награды имеются?
— Обязательно.
— Значит, подпадут под нее.
— А если не подпадут?
— Должны.
