Утро и дождь создают мрачную атмосферу над городом. Капельки стекают по окну, мерцая от мелкого дождя, как будто зеркальце в безликой гостинице или офисе. За окном всё еще одинаково, скучно и уныло – ни одного знака, что вы находитесь за пределами своей страны.
— Что?!? — у Волкова округлились глаза. По инструкции ни он, ни его люди не имели права появляться вне расположения части в военной форме.
— Что слышал. В парадной форме и при наградах. Сколько у тебя орденов?
— Двенадцать и еще три иностранных.
— Вот все и надень и, за подчиненными проследи. Как твой молодой-то?
— Валяется дома, ему ноги посекло, я же докладывал.
— Сильно?
— Не очень.
— Посадить в инвалидное кресло и укрыть ноги, может, пожалеют. Все понял?
— Так точно.
— Тогда вперед.
У входа в цитадель российского парламентаризма Волков остановился и критическим взглядом осмотрел свое воинство в новехоньких парадных мундирах.
Старший лейтенант Игорь Коваленко — позывной Тихий, в кресле-каталке. Пострижен, побрит. Три ордена, пара медалек, парашютики (эмблемы ВДВ), порядок.
— Ящер, перчатки сними.
— Так ведь по форме положено.
— Я что сказал?
— Понял.
— Тогда, с богом. Пошли, — Шабалин с Марецким, как пушинку, подхватили кресло с сидящим в нем якобы инвалидом и тронулись вслед за командиром.
Их выплюнули наружу очень скоро, через какие-то сорок минут и это включая те полчаса, которые они прождали в приемной. «Мясники», «портачи», «дебилы» было самым парламентским, что они услышали от болеющих за судьбы отечества парламентариев.
Коваленко проехал несколько метров и развернулся лицом к остальным. Открыл рот.
— Сейчас спросит, кто нами правит, — догадался Марецкий. — А то сам не увидел.
— Да нет, я не об этом, — засмущался Игорь. — Командир, как насчет…
— У нас на флоте это называется за…ть, — догадался Шабалин. — Лично я — только за.
