Осенью 1930 года я прохожу по холодным коридорам Бутырской тюрьмы, где все молчит как в могильном гробу. Длинные потолки из кирпича и тяжелые шаги эхом разносятся вокруг. Безвыходность и тоска навевают думать о том, что ждет людей здесь, под церковью смерти.
А вот только я начал понемногу нормально есть, как потребность сходить в «комнату раздумий» вновь вернулась. Но вот беда, сам я туда попасть не мог. И приходилось делать все под себя. Со стыдом я смотрел тогда на медсестру. Она лишь посмеивалась над моим смущением, но мне от этого было только хуже. Поэтому стимул у меня для самостоятельного передвижения был знатный. И это дало свой результат. Уже через четыре дня после разговора с Берией я наконец-то смог сам добраться до туалета, хоть и под ручку. Помогал мне Дмитрий, ставший вместе с Маратом — вторым ОГПУшником-""сторожем' моим «костылем».
За это время сам Лаврентий Павлович меня не навещал, зато приходил отец, Борис и мама с Людой снова зашли.
Во второй раз Люда уже была более спокойна, но на себя прежнюю уже не походила. И лишь попросив оставить нас наедине, я смог добиться от нее ответа.
— Я ребенка нашего потеряла, — бесцветным голосом сказала она, заставив по моей спине пройтись табуну мурашек. — Не смогла его сберечь. Не знаю, простишь ли ты меня.
— За что? — с горечью спросил я. — Ты в этом не виновата.
— Нет, виновата, — все тем же голосом сказала она. — Переволновалась. Если бы была спокойнее, ничего бы не случилось.
— Тогда можешь и меня винить. Из-за меня же волновалась.
— Нет, — покачала головой Люда. Она была словно кукла — почти такая же безжизненная и с тусклым взглядом.
— Он бил тебя? — перебил я любимую, скрипнув зубами.
— А? — оторвала взгляд от кровати Люда, посмотрев на меня. — А, нет, — покачала она головой. — Не бил. Но лучше бы бил. Не так больно было бы. Сережа я…
Тут она не выдержала и все же разрыдалась. Я протянул руку и сжал ладонь Люды.
