Осенью 1930 года я прохожу по холодным коридорам Бутырской тюрьмы, где все молчит как в могильном гробу. Длинные потолки из кирпича и тяжелые шаги эхом разносятся вокруг. Безвыходность и тоска навевают думать о том, что ждет людей здесь, под церковью смерти.
Ко мне его отношение не поменялось. Поздоровался спокойно, не шарахаясь, а к случившемуся отнесся флегматично:
— С тобой уже однажды случалась неприятность из-за клеветы. Разберутся.
— Тут не мне опасность в первую очередь грозит, а моему отцу.
— И что? Он что-то нарушил? — недоверчиво хмыкнул Андрей. — Твой отец? Не верю.
Ну да, он успел узнать моего батю, пока в нашей квартире со мной работал.
— Это с политикой связано и его членством в партии, — понизив голос, чтобы нас не подслушали, сказал я.
Вот тут Кондрашев задумался. Но потом пожал плечами и сказал, что все равно сейчас ничего сделать мы не можем. Остается лишь ждать.
Так-то он прав, хотя его спокойствие мне не понятно. Или ему все равно, или он что-то знает, о чем я не в курсе. Так мне показалось. Но главное — он не отвернулся от меня. Во всяком случае, пока что. И это меня обнадежило, что в выборе себе секретаря я не ошибся. Если все закончится хорошо, надо не упускать его и тянуть за собой.
На лекциях было очень сложно сосредоточиться.
Вариантов я не находил. Не думаю, что кто-то, кто остался в правительстве, пойдет против Иосифа Виссарионовича.
Так и не решив, кто мне может помочь, я попытался переключиться на другие дела. Но какие? Ладно в университете — нужно слушать преподавателя, да делать записи. Плюс — иногда было решение теоретических задач.
