Осенью 1930 года я прохожу по холодным коридорам Бутырской тюрьмы, где все молчит как в могильном гробу. Длинные потолки из кирпича и тяжелые шаги эхом разносятся вокруг. Безвыходность и тоска навевают думать о том, что ждет людей здесь, под церковью смерти.
Он же мне приковал кипятильник к одной из пластин — просто в основании кипятильника пустил поверх тонкую полосу, которая прижала прибор к пластине.
От кузнеца смотался к столяру, чтобы тот выточил мне деревянный корпус. Вот с ним возникли проблемы. Сначала найденный мастер не хотел браться за столь необычный заказ. Затем все же согласился, но заявил такой срок исполнения, что я просто махнул на него рукой. Но все же мое предложение заинтересовало мастера, однако он себе решил «цену набить», да как увидел, что я ухожу, тут же назвал мне гораздо более короткий срок изготовления — всего два дня запросил, вместо двух недель до этого.
На работу по будущему первому в СССР электрическому утюгу я потратил весь день, зато хоть смог отвлечься от беспокойных мыслей об отце.
Когда вернулся домой, первым делом позвонил Кондрашеву. Тот еще должен был быть на рабочем месте. Так и оказалось. Но порадовать он меня снова ничем не мог.
Неизвестность убивала лучше любой самой изощренной пытки. Я готов был хоть на стенку лезть.
Пошел четвертый день, как отца забрали. Я уже смотался за самодельным утюгом и успел его протестировать. Конечно, образец получился так себе. Нагревалась в основном только центральная часть — где была основная спираль кипятильника, но он хотя бы работал.
Выручила меня неожиданно Люда. Вечером, как раз когда я собрал утюг и не знал, чем еще себя занять, позвонил Илья Романович.
— Наконец-то дозвонился до тебя, — вместо приветствия сказал он. — Наша договоренность в силе? — тут же спросил он.
