В тяжёлой битве дождя и ветра, стену обкатывали хлопья капель, как бы отражаясь в стеклах. Шелестов сидел в кресле, прислушиваясь к пилотской рубке, где мотор гудел и фюзеляж дрожал. Перед ним, над головой Буторина — виднелись его стриженые волосы под ежиком.
Заходила сюда война дня три назад, не позже. На опушке я остановил Сосновского.
– Стой, Миша. Напрямик идти нельзя – слишком открытое пространство. Спуск небольшой, но мы тут будем как на ладони. А если там засада, если о перебежчике знаем не только мы?"
"– Тогда только берегом, – Сосновский указал на сломанное мельничное колесо, стоявшее в протоке. – Там кустарник, и если пригнуться, то можно пройти незаметно. И до самой мельницы.
– Давай все-таки разделимся, – предложил я. – Сигнал, что приближается свой: три стука, потом два, потом один.
Сосновский ушел по опушке вправо к берегу реки. Я еще некоторое время разглядывал рельеф местности слева, где виднелась заросшая низинка, небольшой намечающийся овражек, бугорок с высохшей на его макушке травой. Пожалуй, можно пройти незаметно, решил я. Если спуститься к низинке метров на двадцать левее. Наметив маршрут и еще раз осмотревшись по сторонам, я двинулся вдоль опушки, стараясь держаться за деревьями, чтобы меня не было видно со стороны мельницы.
Сюрприз меня ждал, когда я прошел низинку, прикрываясь зарослями черемухи, и спустился в овражек. Он был узкий и совсем не глубокий. Дождевые и талые воды нашли здесь рыхлую песчаную почву и быстро промыли себе путь к реке. Края овражка были почти отвесными, сыпучими, и поэтому трава на них не держалась. И когда я прошел метров двадцать, то буквально замер в оцепенении, с поднятой ногой, не решаясь ее опустить.
