В тяжёлой битве дождя и ветра, стену обкатывали хлопья капель, как бы отражаясь в стеклах. Шелестов сидел в кресле, прислушиваясь к пилотской рубке, где мотор гудел и фюзеляж дрожал. Перед ним, над головой Буторина — виднелись его стриженые волосы под ежиком.
В другой ситуации, в обычной жизни, да и в боевой обстановке я бы и внимания на нее не обратил, мой мозг просто не воспринял бы эту ситуацию, будь я в перестрелке с врагом, сидел бы я в окопе или полз со связкой гранат навстречу танку. Но сейчас, когда нервы напряжены до предела, не потому, что бой, а потому, что за тобой тихо и незаметно охотится смерть, когда все чувства обнажены и напряжены, как перетянутая гитарная струна, готовые вот-вот порваться со звоном, со страшным треском, это еле заметное движение стало для меня заметным и таким же неожиданно страшным, как разворот танковой башни в мою сторону.
Ящерица прошмыгнула по склону и замерла в паре метров от меня. Несколько мелких камешков скатились по склону и замерли. Я понимал, что от такого движения земли ничего страшного не произойдет. Ящерицы бегали здесь в большом количестве, но все равно зрелище было завораживающим. Мелкие камешки, потом камешки покатятся покрупнее, увлекая за собой еще и еще мелкое крошево, а потом… Я отогнал глупые мысли и опустил ногу по другую сторону от снаряда.
Прошло не менее получаса, прежде чем я добрался до мельницы. Сосновский успел осмотреться вокруг, обойти маленькую мельницу внутри. Я вошел через дверной проем, где дверь криво висела на одной нижней петле, и опустился на лавку у стены. Ноги меня едва держали. Михаил внимательно посмотрел на меня.
– Ты что? – спросил он. – У тебя такой вид, как будто ты трехкилометровый кросс пробежал.
– Хуже, – устало улыбнулся я.
– Не понял твоей аллегории, – насторожился Сосновский.
– В овражек не суйся, что бы ни случилось, – пояснил я. – Там в единственном узком месте, где можно пройти, лежит неразорвавшийся артиллерийский снаряд. Причем детонатором в земле. Пришлось рисковать и идти, перешагивая через него.
