В тяжёлой битве дождя и ветра, стену обкатывали хлопья капель, как бы отражаясь в стеклах. Шелестов сидел в кресле, прислушиваясь к пилотской рубке, где мотор гудел и фюзеляж дрожал. Перед ним, над головой Буторина — виднелись его стриженые волосы под ежиком.
Я зарычал от бешенства и бросился следом, но в этот момент на меня обрушилась автоматная очередь, щепки от сухого дерева попали мне в лицо, я упал, откатился в сторону и не глядя дал длинную очередь в ту сторону, куда побежал лейтенант. Рядом в землю угодили несколько пуль, и мне пришлось снова откатываться, меняя позицию. Я снова выстрелил и, вскочив, прижался к стволу толстой березы. На дороге, в полусотне метров впереди, взревел мотор легковушки, и машина, поднимая столб пыли, понеслась по грунтовке.
– Ты живой? – выпалил он и тут же глянул вниз, на лежавшего немца. Бросив автомат, Михаил присел на корточки перед раненым.
– Он, – прохрипел я, отплевываясь и тряся головой, – Бельц. При нем был пакет. Он не успел передать его мне.
Сосновский вытащил из кармана упаковку бинта, разорвал зубами бумажную оболочку и стал торопливо сворачивать тампон, чтобы поскорее закрыть пулевые раны на груди. Немец хватал его за руку и все пытался приподняться. Сосновский по-немецки пытался уговорить его лежать спокойно, но тут Бельц вдруг прошептал по-русски:
– Документы забрал… Этот человек, который стрелял, забрал пакет.
Я подошел к Сосновскому, склонившемуся над телом, и уселся рядом на землю. Михаил все еще держал в руках окровавленный бинт и смотрел на немца. Тот был мертв, а у меня внутри образовалась звенящая пустота. У Сосновского, наверное, тоже были такие ощущения. Мы провалили операцию. Провалили бездарно и окончательно.
– Ну? – коротко произнес Сосновский и повернул голову ко мне."
"Звенящая пустота внутри рассеялась, а в голове возникли вопросы и сопутствующие мысли. Мне нужно было подумать, требовалось проговорить всю ситуацию. Это помогает увидеть ее как бы со стороны.
