Автор
Я стояла у мойки и глядела на сырую курицу присланную французами. Все ей нравится – белая, хрящица и мясистая. Но что же со мной делать? Вчера домашние категорично заявили: отварного цыпленка больше не хотим. Наши кулинары могут приготовить из бройлера множество вкуснейших деликатесов – сациви, заливное и паста....
Но Ольга, без конца всхлипывая, твердила о собственной никчемности и невезучести. Исчерпав все мужские аргументы типа «я тебя люблю», «мне другая не нужна», «ты лучшая жена на свете», наш адвокат ухватил каменный скользкий пласт и принялся с аппетитом его кусать, приговаривая: «Но это же страшно вкусно!»
Зайка прекратила рыдать и посоветовала: «Добавь к макаронам соус». Кешка навалил на макароны сверху приправу и мужественно ел кушанье. При этом следует учесть, что он вообще ест мало и по большей части бутербродничает и кусочничает.
Но сегодня на столе красовался изумительный кекс.
– Капа, ты чудесно готовишь!
– Чем же еще заниматься в провинциальной Америке, как не совершенствоваться в кулинарии, – вздохнула Капитолина.
И тут зазвонил телефон.
– Дашка, – заорал Андрей Артамонов, – знаешь, какие у нас новости? Лидуха в себя пришла.
Вот это да! Сейчас же поеду в больницу! Маня с Капой вопросительно уставились на меня.
– Лида Артамонова очнулась, – пояснила я, запихивая в рот огромный кусок ароматной выпечки, – сейчас же бегу к ней!
По коридору к палате реанимации я неслась во весь опор, чуть не потеряв шуршащие бахилы.
– Артамоновой значительно лучше.
– Можно с ней поговорить?
Доктор вздохнул.
– Вот побеседовать пока не удастся, речи нет, и двигательные функции еще не восстановились. Все-таки нарушение мозгового кровообращения… Вы же видели, какая у нее скальпированная рана…
Я покачала головой.
– Значит, и написать она тоже ничего не сможет?
– Нет.
– Позвольте, хоть погляжу.
Меня пропустили в палату. По сравнению с прошлым разом аппаратов поубавилось. Исчезла чавкающая банка и уменьшилось количество капельниц. Лицо Лидушки приобрело слегка розоватый оттенок, восковая желтизна исчезла, но нос странно торчит между ввалившимися щеками, и веки опущены.
