В корабле призраков идет речь о пиратском купце, чей судно стало объектом теневых интересов после серии необычных удастся. Опасные морские путешествия сопровождаются загадочными явлениями, предвещаемыми непривычной атмосферой и странными знаками судна, словно ожившим мертвецом в беседке трюма....
И это знание я получила просто так, за здорово живешь, не прикладывая никаких усилий. Нужно поощрить за это Карпика.
– Так почему черепаха, правда? – снова спросила я смягчившимся голосом.
– Потому что это символ вечности.
– Странно. Я всегда думала, что символ вечности – это змея, кусающая себя за хвост.
Карпик нахмурилась: я видела, что змея, да еще кусающая себя за хвост, на секунду покорила ее воображение. Но потом она решила все же сохранить верность своей черно-красной черепахе.
– Черепаха мне нравится больше.
– Черт с тобой, – вздохнула я.
– Мне нравится, когда ты так говоришь, – засмеялась Карлик.
– Мне тоже. Только не задерживайся здесь, пожалуйста. Папа волнуется, он уже готов начать поиски.
– Он очень злой?
– Он уже устал злиться.
– Хорошо. Скажи ему, что я скоро приду… И еще… Знаешь что… Ты мне дашь ключ?
Я приподняла брови и выразительно посмотрела на Макса.
– Не бойся, – успокоила меня Карпик. – Макс никогда не слушает то, что ему не нужно слушать. Правда, Макс?
– Правда.
Я отдала ей ключ, – в конечном счете она имела на это большее право, чем я, – и поцеловала ее в макушку:
– Долго не задерживайся.
– Может быть, ты придешь к нам с папой вечером?
– Нет. Мы сегодня ночью должны кое-что отснять. И мне необходимо как следует выспаться.
– Что отснять?
– “Эскалибур” с моря.
– Здорово! А мне можно? Только посмотреть.
– Нет. Это будет очень поздно…"
"Вадик разбудил меня в половине четвертого утра. Нужно было отправляться на съемки ночного “Эскалибура”.
Подушка и простыня были влажными от пота. Если так будет продолжаться и дальше, мне вообще придется отказаться от сна.
– Ты стонала, – сказал Вадик. – Даже ночью не даешь мне покоя.
– Извини.
– Если хочешь не провалить съемку, быстрее собирайся.
– Да, конечно.
Пока я натягивала на себя все имеющиеся в чемодане теплые вещи, в дверь осторожно постучали. Когда Вадик открыл дверь, на пороге нарисовался второй помощник Суздалев. Чисто выбритый и благоухающий немыслимым одеколоном “Красная Москва”.
– Готовы, товарищи кинематографисты? – спросил он.
