Автор
В заснеженных горах под клепсидрой санатория, где сны и реальность смешиваются, жестокий мир налогообложения столкнулся с нежной фантазией о любви. "Коричные лавки" — это тонкий пафос, где каждое слово обещает новую сюрпризную страницу истории и философских размышлений....
Даже в глубинах сна, в котором он осуществлял необходимость опереться и притулиться, используя для этого собственную персону, свернувшуюся дрожащим клубком, его не покидало ощущение одиночества и заброшенности. Ах, жизнь, молодая и хрупкая жизнь, отторгнутая от надежной тьмы, от уютного тепла материнского лона в огромный и чужой светлый свет, как же съеживается она и пятится, как опасается согласиться с действом, ей предложенным, вся антипатия и нерасположение!
Но потихоньку маленький Нимрод (он был наречен этим гордым и воинственным именем) начинает находить вкус к жизни.
Мир принимается ставить ему ловушки: неведомый и замечательный вкус разной еды, прямоугольник утреннего солнца на полу, в котором так приятно полежать, движения собственного тела, собственные лапки, хвостик, озорно подзадоривающий поиграть с собой, ласка человеческой руки, от которой медленно созревает безотчетная проказливость, радость, распирающая тело и вызывающая потребность в совершенно новых, внезапных и рискованных движениях, — все это подкупает, убеждает и поощряет принять эксперимент жизни и согласиться с ним.
И еще. Нимрод начинает постигать, что все, ему здесь подстраиваемое, несмотря на видимость новизны, по сути что-то, что уже было — причем многократно, бесконечно многократно. Тело его узнает ситуации, впечатления и предметы. В сущности, все это не очень-то его и удивляет. При каждой новой ситуации он ныряет в собственную память, в глубинную память естества, и на ощупь лихорадочно ищет, и, случается, обнаруживает соответствующую реакцию уже готовой: мудрость поколений, заложенную в его плазму, в его нервы.
Обстановка юной жизни — кухня с пахучими лоханями, с интригующе сложно пахнущими тряпками, со шлепаньем туфель Адели, с ее шумной возней — больше не страшна.
Разве что внезапно разражался катаклизм в виде мытья полов — ниспровержение законов природы, выплески теплого щелока, подтекающие под мебель, и грозное шварканье Аделиных щеток.
Опасность, однако, проходит, щетка, смирённая и неподвижная, тихо лежит в углу, сохнущий пол славно пахнет мокрым деревом.
