— Ты говоришь так, будто я все время мрачная и угрюмая. Я веселый человек.
— Хм…
Я нахмурилась.
— То, что я не хожу в клубы каждую ночь и не тусуюсь на яхтах каждые выходные, не значит, что я не веселая.
— Угу.
— Прекрати это делать!
— Делать что? — невинно спросил Ксавьер.
— Издавать эти звуки. Я слышу твой скептицизм.
Глупо было обижаться, учитывая, что моя работа не предполагала веселья, но я знала, как хорошо провести время. Мы с друзьями еженедельно собирались на счастливые часы в Нью-Йорке, и я (с неохотой) согласилась на танец на коленях у стриптизера во время девичника Изабеллы.
Ради всего святого, я танцевала на барной стойке в Испании! Конечно, в тот момент я была в стельку пьяная, но главное — само действие.
— Я не произнес ни слова. Какой вывод ты сделала из моих звуков, это все на тебе, — проворчал Ксавьер.
— Если бы манипулирование семантикой было работой, ты был бы генеральным директором, — пробормотала я. — Ты… — минуточку.
Я так внезапно остановилась, что туристы позади нас чуть не врезались в меня.
— Нет, — мое сердце набрало скорость и заколотилось, как пойманная колибри. — Это не может быть так просто.
— Что? — потребовал Ксавьер. Он оглянулся вокруг нас на случай неприятностей.
Я прокрутила в голове чтение завещания. Я была почти уверена… нет, я была уверена в своей правоте.
— Оно у меня, — задыхаясь, сказала я.
— Что? Ты должна сказать понятнее, Луна.
— У меня есть решение твоей проблемы, — я схватила его за руку, слишком взволнованная, чтобы сдерживаться.
— В завещании твоего отца сказано, что ты должен занять пост генерального директора. Но не сказано, что ты должен стать генеральным директором его компании.
Ксавьер уставился на меня.
Вокруг нас сновали туристы, бормоча свое раздражение на разных языках, но я практически слышала, как за этими темными глазами крутятся шестеренки.
Затем медленно, так медленно, словно солнце показалось из-за горизонта, на его губах расцвела улыбка.
— Слоан Кенсингтон, мне нравится ход твоих мыслей.
ГЛАВА 17
Похороны моего отца прошли в окружении торжественных лиц и шепота соболезнований. По настоянию Слоан и Эдуардо я произнес краткую прощальную речь и провел остаток поминок, где-то между оцепенением и гиперактивностью.
Мой мозг не переставал бурлить с тех пор, как мы со Слоан вернулись из Ла-Канделарии. Мы добрались до дома, не попав в засаду репортеров, и уточнили у Сантоса формулировку завещания.
Она была права.
