В мирное время, в звездных небесах и душесп采bingа холмах жива лишь одна песня - "Король в желтом". Безмолвная, как слезы с проклятой Каркосой. Эту легенду переплетает природа и истории великих королей, где каждое слово имеет тяжесть веков.
Над старой гарпией, которая заставила меня заплатить десять сантимов за место (вот она-то была куда больше похожа на василиска, сказал я себе, чем бледный органист), от старой грымзы я перешел, увы! к самому епископу С… Вся набожность моя улетучилась. Я никогда прежде не делал ничего подобного, но теперь мне хотелось смеяться. Что касается проповеди, то из-за звона в ушах я услышал что-то вроде: «юбки святого Павла», – произнесенное с елейным благоговением. От этого в голове моей понеслись еще более фантастичные и неподобающие мысли.
Дальше бесполезно было сидеть. Я должен был стряхнуть с себя ненавистное настроение. Зная, что совершаю бестактность, я все равно поднялся и вышел из храма.
Весеннее солнце светило на улице Сент-Оноре, когда я сбегал по ступенькам. На углу стояла тележка, полная желтых нарциссов, бледных фиалок с Ривьеры, темных анютиных глазок, белых гиацинтов и золотого облака мимоз. На улице прогуливались воскресные любители развлечений. Я взмахнул тростью и присоединился к веселью остальных.
Но вот кто-то обогнал меня.
Он не обернулся, но в его белом профиле застыла та же смертельная злоба, что и в глазах. Я провожал его взглядом, пока мог видеть. От его стройной спины распространялась та же угроза, и каждый шаг его словно выражал намерение меня уничтожить.
Я едва полз, ноги отказывались меня нести. Во мне пробудилось чувство ответственности за что-то позабытое. И я начал припоминать, что заслуживаю его ненависть. Это было давно… Очень давно. Все эти годы ответственность дремала во мне, а сейчас поднялась и предстала перед моими мысленными очами.
Я покинул набережную, безотчетно повернув к Елисейским полям, и пошел к Триумфальной арке. Заходящее солнце сеяло лучи по зеленым газонам. Хорошо освещенный, он уселся на скамейку, вокруг него резвились дети, рядом сидели молодые матери. Он был всего лишь праздным зевакой, как и я. Едва сдержавшись, чтобы не произнести эти слова вслух, я вновь и вновь размышлял о злобной ненависти, написанной на его лице. Но он не смотрел на меня.
