И в сиянии этом за очередным цветущим холмом из самоцветов открылась еще одна хрустальная глыба — усеченная четырехугольная пирамида с крутыми гранями. Высотой человеку по пояс, усыпанная драгоценными камнями, похожая то ли на огромный стол, за которым могли уместиться полсотни пирующих, то ли на длинный саркофаг, она стояла далеко перед троном. Ветра огибали ее, не касаясь.
К ней-то и ползли змеи. У нее-то они и замирали молчаливым караулом среди тысяч сородичей и их останков, образуя целое змеиное море и ожидая своей очереди.
На глыбе среди драгоценных камней, змеиных шкур, нефритовых кубков, полных вина и воды, малахитовых блюд со спелыми яблоками, виноградом и другими фруктами: создавалось ощущение, будто здесь идет вечная тризна, — лежал человек в прожженной, рваной одежде. Он должен был быть искалечен, но все конечности оказались на месте: только часть левой ноги и рука по плечо мерцали, окутанные плотной дымкой, и кожа там была розовой, безволосой, как у младенца. Одна за другой поднимались к нему на сверкающее ложе змеи, проползая меж блюд и впиваясь в руки, в ноги, в тело, в шею. Человек вздрагивал, вокруг него разливалось сияние, полыхало витой, а змеи на глазах высыхали, опадая вниз тонкими, полупрозрачными шкурами. Не оставалось даже костей.
Глаза герцога Лукаса Дармоншира были закрыты, на лице и теле виднелись белые пятна от ожогов, волосы были выжжены клочками. Сияние, мерцающее вокруг левых руки и ноги, уплотнялось с каждой отдавшей свою жизнь змеей. Под веками двигались глазные яблоки, словно ему что-то снилось…
— Но как? — прошептал Мартин, глядя на очередную змею, впившуюся герцогу в руку и иссохнувшую.
— Он посссследний в родуссс, кто уже вышшшшел изссс утробы материссс, — прошелестел ветер, что клубился у стен гробницы. — Змеиссс — ссссвященные животные Целителяссс. Ониссс меняют сссвои жизни на жизньссс поссследнего его сссына.
Девять дней назад, восьмое апреля, побережье Дармоншира, Люк
Приливная волна коснулась пылающего листолета и продолжила медленно подниматься выше, поглощая скалистый пляж и подбираясь к камням, на которых лежал человек в прожженой, рваной одежде. Он был мертв. Только что закончилась его агония: кровь еще текла из ран, из обрубков руки и ноги, хотя сердце уже не работало.
Замерцало над ним небо, и соткался из ветра и сияния огромный воздушный змей, которого отпустил человек до этого подпитаться в небеса. Заметался, горестно шипя, ругаясь по-своему, по воздушно-змеиному: мол, дурные же вы какие все, беспечные, движение вперед разума идет; вечно рискуете, что-то себе ломаете, вечно между жизнью и смертью ходите и на знаки внимания не обращаете.