Дыхание становилось ровным… и он погрузился в виталистический сон.
— Это все, — хрипло сказал Дармоншир. Поднялся, пошатнулся — и, сунув руку в карман, вытащил пачку сигарет. Прикурил. Поймал взгляд Ситникова — и протянул сигарету и ему. Студент не стал отказываться, прикурил.
— Это очень много, — сказал герцогу Александр. — Теперь — дотянет.
Дармоншир улыбнулся во весь рот. И вновь затянулся.
— Значит, не зря я сюда пошел, — прохрипел он. — Не зря.
Раненых, которые не могли идти, погрузили на связанные куртки, понесли к порталу — под прикрытием тех, кто еще мог держать оружие. Вдруг враг вернется?
Но врагу было достаточно — и измотанный отряд как мог быстро прошел последние километры и ступил в дымку портала.
Ренх-сат кружил над равниной, ментально собирая в стаю уцелевших стрекоз, приказывая охонгам и тха-охонгам идти за ним. Он видел, что недалеко от врат идет бой — но он и не думал к нему присоединяться. И не обещание было тому виной. А понимание, что он уже отвоевал.
На одном из витков вокруг равнины он увидел лежащего на брюхе размазанной стрекозы Тмир-вана, к которому, вереща, подкрадывались оставшиеся без всадников охонги. Увидел — и спустился.
Пожилой генерал, сжимающий меч, бледный, открыл глаза. Из пережатой культи его сочилась сукровица.
— А, это ты, — сказал он едва слышно. — Проиграл?
— А ты? — спросил Ренх-сат сухо.
Тмир-ван поморщился. Застонал, когда Ренх-сат подхватил его и потащил к стрекозе.
— Что тебе нужно? — спросил, когда Ренх-сат забросил его на раньяра, тревожно переступавшего, почуявшего кровь.
— Верность и люди, — ответил Ренх-сат. — Нам придется остаться тут, Тмир-ван. Занять Орвису — пусть эта твердыня принадлежит Итхир-Касу, но он мертв, а она находится дальше всех от остальных твердынь и у нас будет достаточно времени, чтобы окрепнуть, прежде чем наши соседи решат попробовать нас на прочность. Надо собрать людей. Проиграют или выиграют наши божественные господа, я хотел бы остаться живым.
Великий Ворон не сразу направился в свои чертоги — он поднялся во дворец возлюбленной жены своей, Воды. Там пульсировало в ледяном кубе его сердце, его горделивое упрямое сердце, полное любви и ревности, звало его, тянуло — воссоединись со мной, стань сильным, стань собой.
Ледяной куб треснул в божественных руках, и Жрец вставил сосредоточение тьмы в грудь. И застонал — потому что часть сути его стала врастать в него, и он вспомнил, каково это — быть целым.
