Но как его опознать, ведь мы даже не знаем доктора в лицо? Разве что по плащу… Идёмте, Зюкин, идёмте.
Я, прихрамывая, поплёлся за ним.
Вдоль шоссе и в самом деле была выложена шеренга покойников – в обе стороны, сколько хватало глаз. Из Москвы вереницей тянулись извозчичьи пролётки и телеги – убитых было велено свозить на Ваганьковское кладбище, однако перевозка ещё не началась.
Повсюду расхаживали хмурые начальники – военные, полицейские, статские; каждого сопровождала свита. Ох, и будет вам всем за срыв коронации, без злорадства, а скорее с сочувствием подумал я. Побоище устроил Линд, а расплачиваться ответственным лицам.
Странное у меня было ощущение, когда я медленно брёл вдоль обочины – будто я некая высокая особа, принимающая парад мертвецов. Многие из них белозубо скалились на меня совершенно плоскими, расплющенными лицами. Я и с самого начала был какой-то замороженный, а вскоре и вовсе одеревенел, что, наверное, и к лучшему. Только раз остановился подле того самого мальчишки, которого давеча пытались вынести из толкучки на руках, да, видно, не вышло. С тупым любопытством посмотрел, как прозрачно голубеют его широко раскрытые глаза, и заковылял дальше. Таких, как мы с Фандориным, вглядывавшихся в мёртвые лица, было довольно много – кто искал родных, кто просто любопытствовал.
– Гляди-ка, гляди, – услышал я. – Ишь, обогател.
Возле одного покойника собралась кучка зевак и стоял городовой. Покойник как покойник – щуплый, с соломенными волосами и раздавленным носом, только на груди выложено с дюжину кошельков и несколько часов на цепочке.
– Фармазонщик, – объяснил мне бойкий старичок и сожалеюще поцокал. – И его, ворюгу, судьба-индейка не пожалела. А какой уловный денёк обещался.
Впереди кто-то завыл страшным голосом – видно, узнал своего, и я поспешил поскорее пройти мимо.
Быстро просеменил шагов на двадцать, и вдруг отупение как рукой сняло. Знакомый чёрный сюртук!
Да, это точно был он, Почтальон!
Фандорин тоже увидел его и быстро подошёл, присел на корточки.
Лицо докторова помощника было совершенно цело, лишь на щеке отпечаталась подошва чьего-то сапога.
Меня поразило выражение крайнего изумления, застывшее на неподвижных чертах.
