На фоне угрюмого моря и далеких маяков лежит затоптанный корабль — место для размышлений о судьбе, где лишь слышно шепот волн и собственный глухой вздох. Ветер приносит волны неизвестности: все или ничего? Здесь ты будешь свидетелем загадочных событий и решением сложных вопросов — так начинается таинственная история "Корсара".
Я хлынцой возвращаюсь к месту старта и вижу среди зрителей царя Петра Первого, который смотрит на меня подобревшим взглядом. Наверное, не из-за рубки лозы и стрельбы из пистолета, а потому, что проехал вслед за мной по всем зонам и убедился, что обучение идет полным ходом. Он на крупном вороном жеребце, но ноги в черных ботфортах с позолоченными шпорами все равно почти у земли. Если бы не ботфорты, одет, как голландский плотник.
— Видели, как во французской армии рубят и стреляют?! — восхищенно произносит царь.
— Во французской армии мало кто так сумеет, — возражаю я. — Этому мой дед научился у запорожских казаков, а потом передал сыну, моему отцу, а тот — мне. Наш солдат получше будет во всех отношениях. Европейцы берут хорошей организацией и дисциплиной, но этому я научу.
Петру Первому мои слова почему-то не понравились. Умею я комплиментом плюнуть в душу.
— Видел, организовал ты дело хорошо, — пробурчал он. — В конце осени пойду в поход. К тому времени будь готов присоединиться со своим полком."
"— К концу осени не успею, — оказываюсь я. — Полк будет готов после Пасхи, не раньше.
Мне как-то не тарахтит переться зимой воевать. Обленился в европейских армиях.
— А ты постарайся! — недовольно бросил Петр Первый.
Видать, не привык, чтобы ему возражали. Но я к нему на службу не просился, пусть терпит.
— Как прикажешь! Хочешь в конце осени — поведу в конце осени, — сказал я и предупредил: — Если тебе нужно быстро и еще одна Нарва, дело твое.
— Черт с тобой! Учи, сколько надо! — сердито бросил царь и начал резко разворачивать коня.
— Если заедешь ко мне, угощу хорошим испанским вином, — спокойно, словно не замечаю его раздражения, произношу я.
Мои слова и тон рвут его шаблоны. Он смотрит на меня так, будто пытается угадать, не скрытая ли это издевка? Немного выпуклые глаза его кажутся черными от недобрых мыслей. Я смотрю в них спокойно и без страха. Краем глаза замечаю, как в недоброй ухмылке кривятся губы Александра Меньшикова. Этот холуй знает норов своего господина, только не до донышка. На вспышке гнева Петр Первый убил бы меня, но пистолета под рукой нет, и шпагой не достанет, а через несколько секунд здравомыслие возьмет вверх, потому что я пока нужен ему.
Я как бы слышу, как, беззвучно хрустнув, что-то ломается внутри царя — и напряг спадает. Может быть, решил отложить расправу до тех времен, когда я стану не нужен.
— Заеду, — тихо говорит он.
Я равняюсь с ним и, отставая на полкорпуса, скачу к моему дому.
