На фоне угрюмого моря и далеких маяков лежит затоптанный корабль — место для размышлений о судьбе, где лишь слышно шепот волн и собственный глухой вздох. Ветер приносит волны неизвестности: все или ничего? Здесь ты будешь свидетелем загадочных событий и решением сложных вопросов — так начинается таинственная история "Корсара"....
Въезд в Москву Петр Первый устроил такой торжественный, будто захватил Стокгольм. Мой тесть в то время был в столице, видел всё и потом недели две терроризировал родню и знакомых рассказами об этом мероприятии. Из рассказов получалось, что захватили все-таки столицу Швеции, не меньше. Видимо, царь Петр был прав, устроив зрелище. Выражаясь языком двадцать первого века, грамотная пиар-акция значительно повысила его рейтинг в рядах рабов всех сословий. Они ведь все искренне считали себя его рабами. Даже генерал-фельдмаршал заканчивал письма царю строкой «Наипоследнийший раб твой Бориско Шереметев челом бью».
Мой полк в это время был в своем лагере в Воздвиженском. Здесь я с царского позволения произвел повышение в чине некоторых своих подчиненных. Четверо капитанов, командиров эскадронов стали майорами, командирами батальонов, причем командир первого — премьер-майором, а остальные — секунд-майорами. Соответственно, четыре поручика стали капитанами, четыре прапорщика — поручиками и так далее.
Нам прислали пополнение, с которым старослужащие обращались не хуже советских «дедов». Так что «дедовщина» — это порождение не социализма, а русского менталитета, подверженного глубинной тяге к справедливости: нам плохо, если кому-то не было так же плохо, как когда-то нам, и наоборот.
Сразу после нашего возвращения тесть настоял, чтобы я сходил с семьей в церковь по случаю праздника «Введения во храм Пресвятой Богородицы».
— Надо молебен заказать по убиенным, помолиться за их души. Так у нас принято, — сказал он мне.
На самом деле, как я позже узнал, мне надо было появиться на людях вместе с женой. Кто-то распустил слух, что я в большом фаворе у Петра Первого, поместье огромное получил (аж сто дворов!) и деньжищ тыщу целковых за ратные подвиги, а потому Настю собираюсь постричь в монашки и жениться на более знатной, которую сосватает мне сам царь.
— Нельзя без наказания оставлять, иначе опять нагадят, — возразил он. — Народ у нас такой — под кнутом в праведники попадает.
