Ой, ветер свищет...ой— пурга! Загрустила что-то Баба-Яга. Затушила свечку, забралась на печку, Помело— под ухо, и сопит старуха, будто нос у неё не нос, а насос... — Что за дичь? — поморщилась, переключив плеер на радио. Знакомый голос диктора на популярной FM-станции вызвал улыбку, расслабляя. Вокруг царит непонятная тишина, а легкий ветер шуршит по старым деревьям, принося с собой мрачные воспоминания и завораживающую фантастику....
«Существует ли оно вообще, избавление это?»
Кулак, резко врезавшись в кафель, медленно сполз по стене, оставляя за собой водянистые пенные потёки… что складываются в знакомое лицо. Зажмурившись, тру глаза, забыв, что руки в мыле. Теперь их нещадно жжет. Матерясь, промываю водой, стараясь проморгаться.
От мыслей о Ядвиге живот сводит судорогой желания, напоминая, что уж который день живу на сухпайке. Не стоило нос воротить, взял бы сегодняшнюю дурочку в поездке и дело с концом. Так нет же. Не хотелось, мать твою!"
"Сейчас тоже не хотелось, зато мысли о стажерке напряжением прошли по телу.
Рука сама собой соскользнула на напряжённый член.
Твою мать, докатился, Кощеев…
***
— Нравишься ты ей дюже, сынок, — пальцы, застыли над пуговицей. Выгнув бровь, поднял взгляд на Мирославу. Настолько привык к скелетам в шкафу, что иногда даже забываю об их присутствии.
— И не смотри так на бабку, не дорос еще рожи корчить старшим, уж третий век живу!
Живу, это, конечно, громко сказано, но спорить не стал.
Тем временем, она продолжала:
— Это сейчас я кости бесполые, а была женщиной и взгляды эти ваши хорошо знаю. Наша девка, с потрохами наша, вот те зуб! — Костяной палец щелкнул по клыку, бабушка рассмеялась.
— Не наша она, ба, человечка, — сам не ожидал, что в голосе столько горечи будет. Не хотел, Чернобог мне свидетель, не хотел. Да таиться от бабки смысла нет, она меня насквозь видит: и что сам не свой который день хожу, и видеть не могу и не видеть, хоть вой с тоски! Вот правильно старшие говорят — вместе тесно, врозь скучно. Жил себе, как человек, пока не принесло её нелегкой в наши края! Была бы еще своя, навья, а то — человечка малахольная.
— Много ты понимаешь, — встав рядом, бабуля отпихнула мои руки, и сама принялась застегивать брошенные без внимания пуговицы. Как будто мне пять, мать его, лет.
— Ну ба, — возмущаться, конечно бесполезно. Мирослава фыркнула, закатив свои горящие красным глаза, но отошла, продолжая таранить меня молчаливым осуждением.
— ЧТО?! — не выдержав этого взгляда, взорвался. И так пекло в грудине сил нету, а еще она со своими намеками.
