Героиня потеряла всё: имя, средства, лицо. Но она не сломлена. Решив отомстить за краденое счастье, она готова пойти на любые жертвы, чтобы вернуть самое дорогое. История о мести, искуплении и цене свободы.
Со всхлипом с каким-то отчаянием в глазах.
Схватил ее за руки и выгнул их назад за спину, тяжело дыша, сходя с ума от ее синих глаз, таких испуганных и в то же время горящих, дерзких, вызывающих проклятое дежавю и невыносимый голод.
— Не смейте… я вам не подстилка! Слышите? Я. Не. Подстилка! Отпустите!
А он не может. Руки не разжимаются. Взгляд в ее взгляде запутался. Так сильно там увяз, что кажется сейчас отстранится и от физической боли заорет. Это же… те же глаза. Они точно такие же. Как такое возможно? Как у совершенно разных женщин могут быть такие невыносимо одинаковые глаза? Как от них может одинаково пахнуть? Что это за проклятие, наваждение? Какого черта с ним происходит? Он же сумасшедший, неадекватный рядом с ней. С самой первой встречи вот так.
— Сестра… у… тебя есть сестра? Скажи… должна быть. Таких глаз больше ни у кого нет! Где ты взяла эти глаза?
Шепчет, как заведенный, и отрицательно головой качает.
— Нет! — выдохнула в лицо, все еще пытаясь вырваться. — Нет у меня сестры! И не было никогда! А глаза… родилась с ними! Отпустите! Матео увидит!
Руки разжались, и он сдавил переносицу, отступая назад, поднимая руку вверх. Сдаваясь. Не понимая, как сорвался. Как допустил это помутнение рассудка.
— Забирай моего сына и уезжай. Чтоб больше никогда ничего не делала без моего разрешения.
А она вдруг развернула его к себе за плечо.
— Больше никогда не смейте лезть ко мне без моего разрешения. Никогда? Слышите? Никогда не прикасайтесь ко мне!
И ему самому захотелось ее ударить. Чтоб заткнулась. На хрен она ему не сдалась. Дура деревенская. Должна была пищать от счастья, что он вообще на нее посмотрел.
— Да кому ты на хер нужна? Займись моим сыном и не шляйся в юбке, из-под которой трусы видно.
Его бомбило, у него так подгорало, что хотелось кому-то набить морду. Выскочил на улицу, тяжело дыша, и тут же услышал, как заскрипели покрышки и его отбросило на метр на дороге. Машина тут же сорвалась с места и скрылась. Нет, это было сделано не намеренно. Он сам выскочил под колеса. Затуманенный этим поцелуем и онемением во всем теле. От кайфа. Как будто не девку какую-то поцеловал, а словно сделал глоток живительной влаги.
Удар был несильный, но нос об асфальт расквасил. И теперь сидел, сжимая рукой переносицу и капая себе на колени кровью.
— Папа…паппочкааа…папочкааа…бона? Бона? Мати…бона.
Причитал Мати, удерживая его голову, пока нянечка промывала ему нос, налив воду из детской бутылочки и вытирая ему физиономию.
