Валентина Степановна выглядела уставшей и раздраженной после долгого дня в огороде. Лизавета продолжала увещевать ее на мягкой нотке, пока Валентина не решилась сесть в машину соседки. Ночной город был наполнен будней: тусклые фонари, мерный шепот пешеходов и едва слышимый гул автобуса. Внутри машины запах свежего льда и табачного дыма усиливали ощущение отдаленности от реального мира....
За первым полем нужно было пройти лес, пересечь мосток через небольшой ручей, подняться в горку и там открывался вид на ее избушку. Бревна тонкие, неочищенные от коры, но лет им было достаточно, чтобы показать свою крепость даже в таком виде. Земляная крыша, покрытая травой и мелкими кустами, опускалась до земли и одной стороной упиралась в пригорок. Именно так я представляла себе в детстве домик колдуньи.
Как я поняла, стекол в этом мире либо еще не придумали, либо они были слишком дороги. Летом окна настежь. Некоторые догадывались затянуть их ветхими тряпицами, чтобы не жрала мошка и комары.
Кариса была опытной травницей и лекаркой. В небольшом пристрое за домом она хранила пучки разномастных сборов и рассказывала мне, что, когда ее не станет, я легко здесь все найду, потому что «здесь от горячки, а вот этот угол забит травами от простуды или кашля».
Я привыкла к тому, что ее поведение менялось как погода весной.
— Темно скоро будет, а ты одна, госпожа. В тебе хоть и есть вторая умная, пожившая, но все же, пора домой, - вдруг сказала мне она в один из таких вечеров, когда и правда, пора было идти домой.
— Во мне? – переспросила я, словно пытаясь переубедить ее в сказанном, делано улыбнувшись и удивившись.
— А в ком же? Наша госпожа теперь новый человек.
— Кариса, мне не о себе надо знать, а о брате. Об Истане, - стараясь сменить неугодную для меня тему, спросила я.
— Судьба твоя теперь в его руках, госпожа. Он уже в пути, - снова размыто сказала Кариса и пошла меня провожать до ручья.
Она стояла там до тех пор, пока я не перешла лес. Ее все еще яркий, хоть и выцветший порядочно, передник мелькал, когда я оборачивалась.
— Да, радоваться, видимо, нечему, - сказала я сама себе.
Мне хотелось кричать от своей слабости и невозможности что-то поменять. И в этот момент я поняла, что это тело начинает овладевать мною. Его привычки, страхи и слабости становятся мне не чужими. Или же все-таки все как прежде, и просто у меня не было похожих ситуаций в жизни?
***
Все домашние дела и поле не давали много времени, чтобы думать о брате.
