В запущенном огороде бывшей архиерейской усадьбы жарится весна — тяжелая влажно-черная почва окружена паром от тепла. Птицы беззаботно лазают, мурлыкают над кормушками и скукоженные от тепла хвосты колеблются у веток. Здесь царит мир природы на грани буйной жижи, где даже страх открыто выглядывает из теней конюшен....
— Вы спецовку у нефтяников видели?
— Радиометров в личном пользовании нет, — вмешался оперуполномоченный из «конторы глубокого бурения». — Если у кого и есть — изымем. Но радиационную службу все-таки надо бы организовать.
— Это уж конкретное предложение, — похвалил секретарь. — Прошу еще высказываться.
Все молчали. Николай смешался и только в каком-то злом восхищении покручивал головой.
— Вы, Чингиз Азизович, снимете качалку с центральной скважины и хорошенько ее очистите, — распорядился секретарь, не глядя на «нефтяного короля».
Видимо, это уже было слишком для властителя Нефтеграда, душа его не выдержала обиды, и гордость зажгла и так горячее сердце.
— Москву поеду! — Он вскочил. — Главному академику, главному секретарю партии! Меня знают, слово мое знают, мегатонна дадут!
И вышел, хлопнув дверью. На столе Кирюка взлетели бумаги. Кирюк собрал их, разложил, как было, и довольно заметил:
— Самое главное, товарищи, пробудить энергию в человеке.
— Это верно, — сдержанно сказал оперуполномоченный. — Только фонтан сразу в трубу направлять. Сколько вон нефти зря пролили из-за фонтанов.
Договаривал он на ходу, по пути к двери, поскольку хорошо знал, что нельзя пускаться в размышления, когда размышляет сам Кирюк. Николай остался один и теперь ждал отдельного разговора, наливаясь жаркой энергией сопротивления.
— Скажите, Николай Иванович, здоровы ли ваши домашние? Все ли в порядке?
— Домашние здоровы, — передразнил его же тоном Николай. — А мы с вами, кажется, заболели.
Кирюк не заметил дерзости — умел, когда надо, не замечать, — перебрал бумаги на столе и, найдя нужную, положил на календарь. Вернувшись из академии и получив назначение в Нефтеград, Николай пришел представиться первому секретарю и сразу как-то обрадовался, что Кирюк молод, всего под сорок, и держится в беседе легко, без чванства, даже как-то по-свойски.
