В запущенном огороде бывшей архиерейской усадьбы жарится весна — тяжелая влажно-черная почва окружена паром от тепла. Птицы беззаботно лазают, мурлыкают над кормушками и скукоженные от тепла хвосты колеблются у веток. Здесь царит мир природы на грани буйной жижи, где даже страх открыто выглядывает из теней конюшен....
И думалось ему, что спускаться придется глубоко и долго, но сакральное начиналось почти сразу же от поверхности, под слоем чернозема и песка, словно пулеметной очередью пробитого стрижиными норами.
Яма напоминала консервную банку с разрезанным боком.
Николай прирос к веревке. Струи сухого песка текли из-под ног, словно в песочных часах. Миг длился вечность.
Потом он вскинул голову и, увидев крест на куполе храма, потянулся к нему, стал карабкаться на берег, как на льдину. Стрижи метались у лица, задевали крыльями, выстреливая белый известковый помет.
Люди, сгуртившиеся у обрыва, почему-то попятились.
Он протянул к ним натруженные веревкой и изрезанные руки.
— Больно… Как больно!
— Что же вы рукавиц не взяли? — посожалел милиционер, заглядывая в скрюченные ладони начальника. — Я ведь специально привез!
Храм стоял в десяти шагах от обрыва, прямой, как свечка, непоколебимый и мощный.
Видимо, кто-то отдал команду, и людей начали выгонять с места происшествия. Они уходили с оглядкой, боязливо таращились на берег, на храм, а Николаю казалось, будто на него.
— Показывайте, Березин! — распорядился он.
— А будешь смотреть? — Николай приблизился к нему вплотную. — Если будешь — вот веревка, лезь! Мне показывать нечего…
Он сгреб веревку, сунул ее в руки секретаря. Тот отступил на шаг, стиснул запекшиеся губы.
— Лезь! Смотри!
Начальник УВД приобнял Березина, сказал примиряюще:
— Ну, успокойтесь, Николай Иванович. Конечно, неприятность большая, так что теперь?..
— Неприятность?! — Николай отскочил.
