Автор
Сидел в кафе с закинутой ногой на столе, постукивая тонкими пальцами по нему. Уже вторая чашечка эспрессо – раньше не любимая, но теперь почти священная для Яру. Каждый кофе придавал ему новую энергию и мысль, как бы ни уставал он в этот жаркий день.
Поэтому я и научилась вести счет деньгам. Впрочем, назвать семьей людей, с которыми я была вынуждена жить, язык не поворачивался.
Это была классическая семья Золушки, которая так и не поверила в сказку. И, не дожидаясь принца, покинула отчий дом.
Отец с самого детства был холоден со мной и не замечал меня. Мачеха, которой по документам я приходилась родной дочерью, терпеть меня не могла. А сестры просто ненавидели. Они редко обижали меня в открытую, потому как с самого детства я могла дать отпор в силу характера, но исподтишка пакостили и постоянно жаловались родителям.
Остальные родственники, коих в клане Реутовых было немало, не интересовались мной – знали, что я – подкидыш, дочь любовницы отца, которая ушла в мир иной, когда я только родилась. Исключение составляли моя няня и мой двоюродный брат Юрка, ведущий сейчас разгульную студенческую жизнь в Лос-Анджелесе.
Я бы тоже могла учиться в Лос-Анджелесе. Или в Лондоне. Или в Лиссабоне. Где захочу. Впрочем, какое-то время я и училась за границей, чему мачеха была безумно рада, но потом отец велел возвращаться назад.
Да, мой отец – очень богат. Этакий, как иронично говорила тетушка Ирина, олигарх местного значения, привыкший, правда, скромно именовать себя бизнесменом. Ни отец, ни его родной брат не любили выставлять свои настоящие доходы на публику.
Однажды эту фразу услышала моя мачеха Рита и вдруг так посмотрела на меня, что я, на тот момент пятнадцатилетняя соплячка, поняла: я не только вечное напоминание об измене мужа, но и будущая соперница ее дочерей в борьбе за наследство отца.
"Рита не умела читать по глазам – ей хватило улыбки. С тех пор мне казалось, что она возненавидела меня еще больше.
В выпускном классе прессинг со стороны семьи был такой силы, что мне казалось – я вот-вот сломаюсь. Мне всячески давали понять, что я – никто.
