В темноте долины застыли красные волки – массивные тени по ту сторону реки. Капитан Шереметев протягивает тепловизорный бинокль начальнику штаба, и тот присаживается на камне, чтобы лучше видеть укрытое от его внимания оправданное недовольство красных волков.
Метла у тебя была, правда, двенадцатого калибра…
– Хорошая метла, – согласился Азар. – Жалко, что пришлось выбросить. Кучно эта метла стреляла, сейчас таких ружей не делают. Только я никак не пойму, в чем ты обвиняешь горца?
– В неблагодарности. Горец – это звучит благородно, а ты пошел на подлость. Твоим родителям было бы за тебя стыдно."
"– Не трогай моих родителей, капитан. Я сам их ни разу в жизни не видел. Сколько помню себя, не видел. А помнить я себя начал в детском доме. И не хочу о них рассуждать.
– Да, не мне тебя учить, – согласился Шереметев. – К счастью, не мне. У меня была задача тебя поймать, и я со своей задачей справился. Когда тебе дадут пожизненное заключение, тебя будут учить конвоиры. Я – не конвоир, я – офицер военной разведки. Но оставим представления о чести, тебя уже не перевоспитать, я даже пытаться не буду. Человеку без чести трудно объяснить, что такое честь. Это то же самое, что слепому от рождения объяснять, что такое красный цвет.
– Не могу тебе сказать, капитан. Я не знаю, как он со своими волками общается. Как-то общается, это все знают, но как именно, этого не знаю ни я, ни другие. Я так не умею. Сам Исмаил Эльбрусович говорил потом, что волки убили троих солдат. Он узнал, что они за нашей спиной сделали. Как узнал, я тоже не понимаю.
– Да, – согласился майор Коваленко. – Здесь ты, наверное, говоришь правду. Иначе бы волки напали и на тех троих, что сидели по другую сторону тропы.
– Они быстрые и безжалостные, – закивал головой Азар. – Человеку с ними никогда не справиться.
– Люди все-таки их и уничтожили. И других, которые им подражают, тоже уничтожат, людей, которые себя красными волками называют. Я их уничтожу, – жестко сказал Шереметев, вспомнивший гибель своих солдат и оттого обозлившийся.
Азар, кажется, поверил, о чем говорили его сузившиеся глаза. Не расширенные, как бывает от испуга, а зло сузившиеся. Его на испуг взять было невозможно, он был готов к сопротивлению. И к ответным действиям тоже был готов.
