В темноте долины застыли красные волки – массивные тени по ту сторону реки. Капитан Шереметев протягивает тепловизорный бинокль начальнику штаба, и тот присаживается на камне, чтобы лучше видеть укрытое от его внимания оправданное недовольство красных волков.
Значит, стоит убедить его если уж не в отсутствии правды в нем самом, то хотя бы в отсутствии тех составляющих, что заставляют человека самим собой гордиться.
– Ты мне вот что скажи, Азар… Ты – человек серьезный, горец чистых кровей. Я правильно говорю? Ты же горец?
– Конечно. И горжусь этим.
– А я всегда считал, что горцы народ благодарный. Оказывается, ошибся.
– Ты о чем, капитан? В чем ты можешь горцев обвинить? Мы никогда против совести не идем, всегда поступаем честно.
– Значит, совесть у вас резиновая, если по тебе судить.
Азар передернул плечами, не понимая, в какую сторону клонит капитан, и ответил:
– Да, было больно. Пуля «краповых» перебила мне кость. Но я шел. Только горцы с такой раной могут идти. Только настоящие мужчины.
– Ну, предположим, не только. И с более серьезными ранениями люди ходили и даже воевали, не оставляли поле боя. Это на моих глазах было, и потому я могу твердо утверждать.
– Не так, – не согласился Азар. – Мне предлагали убить тебя, а я отказался. Убивать тебя поехали другие люди. А я потом убил их. Сам убил, чтобы они больше на тебя не покушались. Не понимаю, чем ты, капитан, недоволен. Я за тебя отомстил.
– Ты не за меня отомстил.
– Неправда. Я только позже узнал, что они ошиблись. Когда мы вернулись, эмиру позвонили менты и сказали, кто погиб в том такси. А я, когда расстреливал их с Урзаем, этого еще не знал. И тебе нечего предъявить мне.
– Сам себя не обманывай. Обмануть можно всех и всегда, но вот себя – очень трудно. Лучше и не пытайся. Тогда ты просто работал «чистильщиком», как я тоже предполагал. Заметал следы, подчищал, как дворник метлой.
