— Неужели наказание было действительно неизбежно, Джон? — Рив сидел на корточках, упираясь пальцами в пол камеры. Я лежал на тюфяке.
— Да, — ответил я. — Думаю, да. Безусловно, книга написана именно об этом: в самом преступлении уже заложено наказание.
— Вот-вот, у меня тоже возникло такое чувство.
Наступила долгая пауза, потом он откашлялся:
— Каково твое представление о Боге, Джон? Мне бы очень хотелось знать.
Я попытался объяснить ему, и пока я говорил, расцвечивая свои сомнительные выводы короткими сюжетами из Библии, Гордон Рив, привалившись к стене, таращил на меня глаза, похожие на две полные луны зимней порой.
Он изо всех сил пытался вникнуть в мои слова.
— Не могу я во все это поверить, — произнес он, покачивая головой, когда у меня пересохло в горле. — Хотел бы, да не могу. Не верю ни в грех, ни в воздаяние. По-моему, Раскольникову надо было успокоиться и наслаждаться свободой. Или раздобыть браунинг и всех их перестрелять.
Я обдумал это замечание. Отчасти оно показалось мне справедливым, хотя я мог бы привести множество доводов против.
Рив рассуждал как человек, угодивший в ловушку между адом и раем, как человек, верящий в неверие, но не окончательно лишенный веры в то, что веровать необходимо.
Что за бред собачий?
Тс-с-с!
Как-то раз я пересказывал очередной увлекательный сюжет, но Рив неожиданно перебил меня, положив ладонь мне на шею:
— Джон, мы друзья, правда? То есть действительно близкие друзья? У меня еще никогда не было близкого друга. — Несмотря на холод в камере, дыхание у него было жарким.
— Но мы-то с тобой друзья, да? Я же научил тебя выигрывать в крестики-нолики, правда?"
"Его глаза перестали быть человеческими. Это были глаза волка. Я уже не в первый раз видел, как на него накатывает нечто подобное, но поделать ничего не мог.
Я и сейчас был бессилен. Мной овладела странная апатия: я не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой, а все происходящее наблюдал будто бы со стороны. Так порой видишь себя самого во сне или в бреду.
Лицо Городна медленно, как в замедленной съемке, наплывало, придвигаясь к моему, и вот он коснулся моей щеки пылким поцелуем, пытаясь при этом повернуть к себе мое лицо, чтобы достать до губ.
И — словно тоже со стороны — я увидел себя… готового уступить. Нет, нет, этого не должно случиться! Это невыносимо. Неужели лишь к этому свелось все пережитое нами вместе — отчаяние, мужество, радость встречи? А если к этому, значит, все это время я был круглым идиотом.
