Рона уже собиралась испустить самый пронзительный крик в своей жизни, как вдруг что-то тяжелое опустилось ей на затылок, и она, теряя сознание, сделала еще два неуверенных шажка и упала в ноги своему любовнику.
— Здравствуй, Саманта!
Голос Саманта узнала, хотя лицо говорившего было скрыто маской, и она не могла видеть его улыбку.
Машина Мортона с включенной синей мигалкой мчалась по городу, точно за ней гнались все силы ада. Ребус пытался по дороге объяснить другу ситуацию, но слишком нервничал, чтобы говорить связно, а Джек Мортон, лавировавший в потоке машин, был слишком занят, чтобы уловить смысл происходящего.
Они вызвали подкрепление: одну машину в школу, на тот случай, если Саманта еще оттуда не ушла, и две — к дому, предупредив, что там может оказаться Душитель. Следовало проявлять осторожность.
Несясь со скоростью восемьдесят пять миль в час по Куинсферри-роуд, Джек сделал безумно рискованный правый поворот, подрезав встречный транспорт, и автомобиль влетел в чистенький микрорайон, где жили Саманта, Рона и ее любовник.
— Здесь направо! — заорал Ребус, пытаясь перекричать рев мотора. Он все еще не терял надежды. Свернув на нужную улицу, они увидели перед домом две уже подъехавшие полицейские машины, а на подъездной аллее — машину Роны, пустую, с незакрытой передней дверцей.
20
Они хотели дать ему успокоительное, но он отказался принимать их лекарства. Они хотели, чтобы он уехал домой, но он отказался следовать их совету.
Как может он ехать домой, когда Рона лежит наверху в палате реанимации? Когда похищена его дочь, когда вся его жизнь разорвана в клочья, словно пущенное на тряпки сносившееся платье? Он ходил взад и вперед по приемному покою больницы. Чувствовал он себя прекрасно, так он им и сказал. Он знал, что Джилл и Андерсон тоже где-то здесь. Бедняга Андерсон. Сквозь грязные стекла он смотрел, как по двору идут, смеясь под дождем, медицинские сестры в пластиковых накидках, развевавшихся на ветру, точно плащи в каком-нибудь старом фильме про Дракулу.
Как они могут смеяться? Деревья окутывал легкий туман, и сестры, по-прежнему легкомысленно смеясь, постепенно исчезали в этом тумане, уплывая в иное измерение, в призрачный, вымышленный Эдинбург легенд и преданий, где нет места ни смеху, ни солнечному свету."
"Уже почти стемнело, последние отблески дня скрылись за тяжелой пеленой туч.
