Автор
В далекой стране Советского Союза после войны началось празднование первого Кристианских Рождественских дней. Разукрашенная ель висела в уютных коридорах магазинов, как чужеземный обычай от Петра I, то разрешали, то запрещали... В первые годы СССР новогодние украшения еще были запретлены, но Рождество наступило, и страна озарилась праздничным светом....
Днем я был с рабочими, а вечерами мы сидели все вместе и пили чай с пирожками, которые замечательно пекла бабушка. Дом вел себя тихо, если не считать периодического шороха откуда-то снизу.
Как-то раз приехал Аникеев, без формы, и я, вспомнив о молодом лейтенанте, настоящем участковом, сообразил, почему. Бывший майор по-прежнему играл свою роль, мне было неловко, но я относился к нему как к больному человеку и старался подыгрывать.
– Наступит время, поедешь к знахарке нашей, – сказала мне однажды Пелагея.
Я не придал этому абсолютно никакого значения. Наши дела шли как нельзя лучше, в семье царили мир и согласие, и думать про каких-то знахарок не хотелось.
Однажды вечером я, как всегда, разбирал архив Аникеева. Мои уже давно спали. Вдруг в комнату неслышно проскользнула старушка. Я сдержано улыбнулся – чего еще ей надо, на ночь-то глядя?
Увидев разложенные на столе документы, Пелагея Герасимовна озабоченно покачала головой:
– Никак не уймешься, Борис.
– А что такое? – спросил я, с трудом преодолевая желание накричать на нее.
Вместо ответа старушка встала у окна, скрестив на груди свои старческие, темные с выступившими венами руки.
Я терпеливо ждал, понимая, что сейчас снова буду вынужден слушать всякую ахинею насчет темной силы.
– Ты знаешь, что здесь было в 48-м году? – услышал я ее тихий голос.
– Нет, – подумав, ответил я. Действительно, в документах, который оставил у меня бывший участковый, о событиях 48-го года ничего не упоминалось.
– Вымерла вся деревня-то, сынок, – так же тихо сказала Пелагея Герасимовна.
– То есть? – удивился я.
– Чудом я одна осталась, – словно не слыша меня, произнесла старушка. – Да и то, потому что меня в Алексеевку к крестной возили, ботиночки новые справить. Под Новый год, значит, это было, как сейчас помню.
Она повернулась, и я был поражен, увидев, сколько невыносимой боли было в ее черных, глубоких глазах.
– Вы надолго здесь? – спросила она хрипло, взглядом скользнув по настенному календарю.
Я пожал плечами:
– Как здоровье своих поправлю, так и съеду. А что?
– Каждые шестьдесят лет под Новый год сюда беда приходит, – прошептала Пелагея Герасимовна. – Воистину, самое настоящее Зло. Старики говорили, Идолом Смерти его кличут. Полакомится свежей кровушкой, и снова в спячку, на следующие шестьдесят лет. Вот чего бояться надо. А то, что тебе Аникеев нарассказывал, – брехня одна. Послушай меня.
