Автор
В далекой стране Советского Союза после войны началось празднование первого Кристианских Рождественских дней. Разукрашенная ель висела в уютных коридорах магазинов, как чужеземный обычай от Петра I, то разрешали, то запрещали... В первые годы СССР новогодние украшения еще были запретлены, но Рождество наступило, и страна озарилась праздничным светом....
Меня увезли из Чертовки первого января две тысячи первого года, и спустя год мы вместе с Аникеевым выходим из старого рейсового «пазика» на окраине Алексеевки. Видим, что здесь произошли определенные перемены: из оцинкованного профиля на остановке соорудили шалашик и поставили пару лавок. Ощущение такое, что мы отсутствовали в этих местах целую вечность.
В Чертовку автобус, естественно, не ходит, и мы решили чуть попозже поехать туда на автомобиле майора, который он приобрел в свое время после списания."
"Дом Аникеева встретил нас ледяным дыханием давно не топившегося жилья.
Запахло дымом, в печке весело затрещали дрова, и ко мне подошел майор.
– Интересуешься фотографией? – спросил он.
– Твоя семья? – ответил я вопросом на вопрос.
Лицо Аникеева слегка исказилось:
– У тебя же есть точно такая же, – тихо сказал он.
– Чего «такая же?» – не понял я.
– Фо-то-гра-фи-я, – проговорил майор раздельно, по слогам.
Меня охватило жаром. Я вспомнил, что увидел старую фотографию на стене в день приезда в Чертовку, где была изображена МОЯ СЕМЬЯ. Это меня тогда потрясло, и сейчас я снова испытал те же чувства.
– Выпьем за возвращение, – предложил Андрей Андреевич и достал из шкафчика плоскую бутылку.
Я кивнул, и он разлил жидкость по стаканам. Мы чокнулись и выпили. Горло и пищевод мгновенно вспыхнули, перехватило дыхание. Меня охватил кашель, на глазах выступили слезы.
– Спирт, – видя мою реакцию, пояснил бывший участковый.
Вскоре огонь внутри стал медленно стихать, и меня охватила приятная расслабленность.
– Я ведь тоже жил в том доме, что и ты, – просто сказал бывший участковый, закуривая. – Спрашиваешь, откуда я все знаю? Эту папку, с записями и вырезками, я там нашел.
– Что потом? – переспросил я.
– Потом началось… Не буду пересказывать, и так все узнаешь, когда туда переедешь. Что интересно, все должно закончиться в две тысячи восьмом году. Потому что записи на этой дате обрываются.
Я вспомнил историю, рассказанную бабкой Пелагеей.
– Ты что-нибудь слышал об Идоле Смерти? – осторожно поинтересовался я.
– Нет, – нахмурился Аникеев, стряхивая пепел прямо на пол.
